Чтение онлайн

Григорий Артемович бережно хранил вещественную память о своем отце, организаторе одной из первых коммун в уезде в тысяча девятьсот восемнадца­том году. До сих пор на стене висели на почетном месте семейные реликвии: фото, многочисленные грамоты с силуэтами вождей. По ним Любомир «изу­чал» историю колхозного строительства в республике: «Основание коммуны 6 октября, главное занятие — хлебопашество, животноводство, птицеводство, количественный состав коммуны:

1. Семейств — 10

2. Работоспособных мужчин — 13

3. Работоспособных женщин — 15

4. Военно-больных — 4

5. Детей — 15

Коммуна организована Артемом Горичем, Тимофеем Богдановым, Ильей Шульцем.

Какой уровень социалистической сознательности членов коммуны? Все истинные сторонники Октябрьской революции.

Хозяйственно-экономические вопросы, количество земли

а) пахотной — 100 дес.

б) луговой — 100 дес.

в) под садом — 12 дес.

г) усадебной — 6 дес.

е) под лесом — 180 дес.

з) неудобной (болота) — 100 дес.».

Далее шел перечень живности, орудий обработки урожая и мертвого инвентаря. Эти слова «мертвый инвентарь» очень понравились подростку Любомиру, он их запомнил на всю жизнь. Как и первую встречу своего отца с внуком.

— Как назвал малого?

— Артемом. В честь деда-коммунара.

— Может, и не стоило. Он меня дюже бил.

Как общественного деятеля, отца своего Григорий Артемович ценил высоко и в обиду его имя никому не давал.

— И ваша газета — мямля. Ты уже и сам не борец, а бумагомаратель. Что ж ты позволяешь другим журналистам угнетать волю? Начитаешься газете­нок, и только два желания в душе — или бери автомат, иди ищи виноватого, или стреляйся сам. Я уже не говорю родину — жизнь любить не хочется. Оставьте человеку право на идеал. Не понимаю, почему ты замолчал?

— Обдумываю себя и общество во времени и пространстве.

— Дед твой не обдумывал, а действовал. Пахал землю, растил хлеб.

— Да... уж напахались с этими коммунами да колхозами, — без надрыва ответил сын.

Отец вспылил.

— И ты туда же? Что, у тебя мыслей своих нет, опыта?.. На тебя ведь равнялись. Да! Да! Тогда нужна была коммуна, чтобы выжить, нужен был и колхоз. В Америке, которую хвалят на все лады, десять тысяч хозяйств коллективной собственности, и никто не требует их распустить, не понукает. Нечестным человеком не может быть сказано честное слово. Ты или растерял бойцовские качества, или струсил.

— За эти годы было наговорено и обещано столько, что уже перестаешь верить в слова. Выигрывает всегда одна оппозиция: критикуй постоянно все и везде и никогда не принимай решений.

— Оппозиция — это моська. Надо пахать землю, варить сталь, делать дело. Бездельники-критиканы зовут к двум классам: богатых и бедных. А роль остальных? Рабы и предатели?

— А разве ты сам под дождем гласности, когда открылось столько страш­ного, нового, ужасного, не пересмотрел свою позицию, идеалы, которым слепо поклонялся?

— Я никогда не путал чиновников и отечество.

— Это, кажется, Салтыков-Щедрин?

— Он самый.

Любомир видел, что отец стал к старости раздражителен, упрям и уж очень вспыльчив. Зная о его больном сердце, он решил смягчать конфликты в этом уже запоздалом споре двух поколений.

— Был бы счастлив, отец, если бы все думали, как ты, но масса неодно­родна, увы. Духовная работа души на нуле. В столице приблизительно 80 процентов рабочих-алкоголиков. Общество деградирует.

— Сказки. В народе всегда есть и будут здоровые силы. Ты самоустранил­ся от мобилизации этих сил. Обидно.

— Все еще впереди. Давай о другом. Я получил трехкомнатную квартиру. В центре. Лучшего и желать не надо. Если тяжело будет зимой — милости прошу.

— Спасибо, сынок... ты знаешь, я однолюб... не смогу себя вольготно чув­ствовать вне дома, хоть в райский сад посели. Я на один день своих животных оставлять боюсь.

— Чем я могу помочь, облегчить? Говори.

— Слава богу... газ привозят исправно... Дров на три зимы хватит. А сена козам накосил.

— И все же тяжеловато тебе одному.

— Труд в удовольствие, были бы силы. Вот что попрошу. Сможешь достать новый сорт бульбы-скороспелки, привези.

Любомир уютно уселся на старом диване, расстегнул воротник, снял гал­стук. Отец (и это была семейная традиция) включил электрический самовар. Все в доме оставалось, как при жизни матери, на прежних местах. Буфет, книжный шкаф, круглый стол, черно-белый телевизор «Горизонт», фикусы, ее белые салфетки на спинках стульев. Парадокс. Всю жизнь работая, как любил он говорить, от гимна до гимна, не смогли разжиться, не то что разбо­гатеть; не баловала их советская власть. На стене рядом с портретами деда и бабки появился большой портрет матери. После этого снимка отец забросил свое давнее хобби — фотографию. Когда-то Любомир задался мыслью втайне от отца-атеиста, уплатив в церковную кассу триста рублей, заказать помина­ние по матери на десять лет вперед. Не заказал. Чего не хватило — времени, решительности, денег, желания?

Попили в охотку чаю со свежесваренным клубничным вареньем.

— Ты отдохни часок. А я пройдусь по городу.

— Походи.

Особого желания увидеться с бывшими одноклассниками, которых в горо­де осело человека три-четыре, не было. Ноги сами несли его к новому зданию почты. Он позвонил ей домой, хотя знал, что она еще не вернулась с работы. Рассчитывал на чудо. На вокзале, где ветер доносил с путей знакомый запах угля, дыма, металла, он купил у тети Дуси пирожок с мясом. Был рад, что никто не попался навстречу, говорить не хотелось. Прислушался к нескладной, неблагозвучной песне птицы провинции, горлицы — «ту-ту-ту», постоял у кинотеатра, равнодушно рассматривая аляповато намалеванную афишу амери­канского боевика. Зашел в универмаг. Камелия просила купить, если попадет­ся, постельное белье. На полках белья не было. Продавщицы — молоденькие девочки с сонными глазами — не знали его, и он не рискнул просить дефицит­ный товар. Городок существовал сам по себе, без него и своей отстраненной замкнутой жизнью не затрагивал душевных струн.

Любомир был далек от нужд и интересов города своего детства, он не поддерживал отношений даже с коллегами из районной газеты, не боясь, как ни странно, их суда. Милая, тихая родина перестала вдохновлять. Были вре­мена, когда сердце радовалось от встречи с земляками, от их говора, одежды, от телег на площади, скромных женщин, торгующих на перроне овощами да фруктами, даже тополиный пух был свой, родной.

Похоже было, собирался дождь. Центр опустел. Кружили, как когда-то он, на велосипедах мальчишки, а ему уже не хотелось сесть на велик и поколесить по площади. Ему хотелось заглянуть в церковь, но постеснялся, не подошел к ней.

Отец не прилег. Подоил козу и угощал Фомича целебным молоком. От роду водитель не пробовал козье молоко, однако услышав слово «целебное», на дармовщинку выжлуктил литровую банку и бровью не повел. Любомир к молочным продуктам относился равнодушно, но чтобы не обидеть родителя, кружку выпил. Похвалил.

— Надо было тебе одному приехать, переночевал бы. А так человеку неудобство. Забрал выходные.

— Получит отгул. Он привык. В гараже ЦК привычных выходных нет. Скоро я пересяду на последнюю модель «Волги». Ты из яблок и смородины вино поставил?