Чтение онлайн

— Если они и одноглазые, то только потому, что такая уж у них манера — драться между собою. Нынче-то, как видите, у них затишье, но, уж поверьте, не всегда они такие мирные. Они наматывают волосы противника на указательный и средний пальцы, а большим выбивают ему глаз. Есть такие поднаторевшие в этом занятии, что никогда не промахнутся. А потому, когда случается идти на абордаж, они обычно отбрасывают свои пики и ножи, хватают первого же попавшегося им под ноги врага и ослепляют его с такой ловкостью и проворством, что любо-дорого посмотреть!.. Ну а теперь, сударь, пойдемте навестим отца Теэнеля…

Отец Теэнель, из Ордена иезуитов, тоже направлялся на острова, но с миссионерскими целями. Это был человек лет пятидесяти, с проницательным взглядом и суровым выражением лица.

Жак застал его в каюте за чтением Требника. Он был совершенно лыс и одет в длинное черное платье.

— Святой отец, — с низким поклоном обратился к нему Жак, — нам с вами предстоит долго жить бок о бок, мы ведь оба направляемся на Мартинику.

Жером де Отвиль выступил вперед и пояснил:

— Позвольте, святой отец, представить вам Жака Дюпарке, он только что назначен губернатором острова.

Иезуит закрыл Требник, любезно поздравил молодого человека, потом добавил:

— С этой минуты, сударь, я буду рассчитывать, что ваша поддержка поможет мне в моей многотрудной миссии! А она, позвольте вас заверить, совсем не проста, как, впрочем, и для всех прочих конгрегаций на Мартинике. С тех пор как появились американские негры, нравы там окончательно распустились…

— Можете вполне полагаться на мою помощь, святой отец, — ответил Дюпарке, — тем более что полномочия мои весьма обширны.

Иезуит заглянул своими маленькими черными глазками прямо в глаза Жаку, потом как будто собрался прочитать молитву, но передумал и снова уткнулся в Требник. Дюпарке понял, что аудиенция окончена и святой отец хочет, чтобы его оставили в одиночестве. Уже выходя из каюты, он заметил на стуле два пистолета калибром по шестнадцать пуль на фунт и невольно вновь бросил взгляд на священника. Тот заметил его удивление.

— Посоветовал бы и вам последовать моему примеру, — проговорил он. — Путь к Антильским островам далеко не безопасен, а ничто не может заставить пирата прислушаться к доводам разума лучше, чем добрый выстрел из пистолета…

Жак улыбнулся и в сопровождении капитана вышел из каюты.

Первым, кто привлек внимание молодого губернатора, едва они снова вышли на палубу, оказался тот самый гардемарин, что был с ним столь нелюбезен у причала. Тот же был совершенно ошарашен, заметив, как человек, с которым он только что так грубо обошелся, непринужденно разгуливает по кораблю. Но удивлению его не было предела, когда позади Жака он увидел самого капитана, выказывающего незнакомцу знаки величайшего почтения.

В глубине души он уже начал искренне раскаиваться в своей досадной оплошности. А потому, выждав, пока капитан «Проворного» отойдет дальше от Дюпарке, он приблизился к нему и заискивающе, почти угодливо проговорил:

— Покорнейше прошу простить меня, сударь, за непочтительность, какую вынужден был я давеча проявить в отношении вашей персоны. Вы и сами вскорости узнаете, как много людей самого сомнительного свойства и неизвестно какого происхождения домогаются нашего внимания. К тому же у меня было одно важное поручение…

— Забудем об этом, — снисходительно остановил его Дюпарке. — Как ваше имя, сударь?

— Гардемарин Жером де Сарра, дворянин де Лапьерьер.

— Превосходно, сударь, вот посмотрим, каковы вы в деле, тогда и будем судить.

Подхваченный попутным ветром, «Проворный» недели две скользил по волнам, не снижая скорости. Погода стояла хорошая — насколько она вообще может быть хорошей в западных водах, когда дело идет к зиме.

Дюпарке без всякого сожаления смотрел, как исчезали из виду берега Франции. Теперь они были уже далеко. Суждено ли ему когда-нибудь вернуться? Впрочем, это его не волновало. Душа его все еще страдала от раны и, думалось ему, уже не излечится никогда. Он с удовольствием увидел, как подняли якорь, потом без всякого волнения наблюдал за удаляющимися домами Бордо. У него было такое чувство, будто он рвет все связи с прежним существованием, в каком для него теперь не оставалось ничего привлекательного, но где-то на другом краю света его ждет иная жизнь, которая заставит забыть о прежней.

Долгие часы проводил он, облокотившись о перила и наблюдая за летающими вокруг чайками, которые, утомившись за день, едва начинало темнеть, устраивались в снастях на ночлег.

Мари… Что-то делает она в этот час? Виделась ли с отцом, передал ли он их разговор?

По мере того как они приближались к тропикам, солнце палило все нещадней, а бриз дул все слабей и слабей. Зато ночи стали светлыми, как самые прекрасные летние ночи в Европе. Жак чувствовал, как мало-помалу ожесточается его сердце. Окружавшие люди хоть и проявляли к нему самое глубочайшее почтение, не могли стать достойными собеседниками. А ведь ему предстоит теперь жить на Мартинике в постоянном общении, если не бок о бок, с авантюристами такого же толка, каких он видит на корабле. Однако каким-то шестым чувством он уже догадывался, что условия жизни на островах не позволяют тем, кто хочет там остаться надолго, сохранить манеры и добродетели, что присущи дворянину на его родине.

Весь корабль уже спал, когда откуда-то сверху, будто с небес, вдруг раздался голос:

— Эй там, на палубе!

Стоявший на носу второй боцман поднял глаза к дозорному и крикнул:

— Эй, на мачте!

— Вижу парус! — заорал матрос на рее.

— Парус?! — не поверил второй боцман и, обернувшись к вахтенному офицеру, добавил: — Соблаговолите доложить капитану, сударь.

Но команда уже проснулась, и матросы сбегались на верхнюю палубу с криками: «Парус! Парус!»

И в тот самый момент набежавшая волна слегка приподняла судно, которое, казалось, было где-то далеко на горизонте, и оно как на ладони предстало зорким матросским взглядам.

Вахтенный офицер быстро поднялся на верхнюю палубу и бросился к трапу, что вел к каюте. Но капитан был явно уже в курсе, ибо Жак и повернуться не успел, как Жером де Отвиль уже стоял на капитанском мостике с рупором в руке, чтобы не напрягать понапрасну голос. Старый моряк проводил взглядом вахтенного офицера, который снова сбегал вниз по трапу, задыхаясь и бледный как смерть, ни дать ни взять, юная девушка, спешащая на первое свидание. Де Отвиль дождался, пока тот спустится на палубу и, цепляясь за снасти, доберется до дозорного поста, потом в рожок, который искажал его и без того зычный голос, поинтересовался:

— Ну что там, сударь? Что скажете об этой посудине?

Было такое впечатление, будто тот не расслышал вопроса, ибо явно не торопился с ответом. На самом же деле он слишком хорошо знал, что господин де Отвиль не терпит ошибок, и нарочно тянул время, стараясь без суеты разглядеть корабль. Капитан тем временем проявлял ничуть не меньше выдержки и хладнокровия. Сразу было видно, что он достаточно изучил повадки своих людей.

Наконец офицер перегнулся через перила дозорного поста и, сложив руки рупором, прокричал: