Чтение онлайн

Время от времени она бросала на него многозначительные взгляды, но он пока не решался читать в них больше, чем просто восхищение.

Нет, она не была кокеткой, в ней не было ни малейших способностей к тонким любовным уловкам — того врожденного дара, каким природа наделяет почти всех женщин. В ней было слишком много безыскусной невинности, чтобы внимание ее могло показаться хоть капельку назойливым… И неожиданно ему в голову закрался вопрос: а стал ли бы он продолжать эту игру, не будь здесь Мари? Стоит ли она свеч? Какие радости сможет он извлечь для себя из этого неопытного создания, почти девочки? Какое удовольствие может доставить мужчине вроде него, который вечно спешит и привык сразу идти к цели, приобщение к плотским утехам этой маленькой наивной девственницы?

Кроме того, следовало остерегаться генерала, который уже что-то заподозрил!..

— Да-да, — продолжил он, — самые прославленные французские живописцы. Странно, что ваша кузина ничего не говорила вам об этом. Никола Пуссен, Миньяр, Лебрен, Клод Желе, прозванный Ле Лорреном, Эсташ ле Сюер…

Он произносил имена, которые ровно ничего не говорили девушке, но она не сомневалась, что, должно быть, это и вправду величайшие художники, ведь так утверждает кавалер, и к тому же он с ними знаком!

— Так вот, — заметил он, — если бы вы знали, что за жизнь ведут эти люди. Большинству из них пришлось пережить весьма тяжелые времена. Порой у них даже не хватало денег, чтобы каждый день обеспечить себя пищей, ведь талант их еще не был признан и никто не покупал у них картин. В общем, почти все они подолгу жили в нищете… Увы!.. Художнику нужно добиться заслуженного признания, чтобы произведения его стали в хорошей цене у иноземцев.

Она слушала его, затаив дыхание. У нее не было других желаний, только чувствовать это радостное восхищение. Когда лошадь ее заметно обогнала лошадь Реджинальда, кавалер с удовольствием любовался ее тонкой, стройной талией, такой гибкой, что она покачивалась при малейшем движении, создавая полное впечатление, будто грациозное тело девушки составляет неразделимое целое с крупом скачущей лошади. Он видел, как из-под высокой, слегка сдвинутой набекрень, открывая взору густую шевелюру, украшенной плюмажами шляпы выбивались золотистые кольца, перевиваясь друг с другом, они создавали причудливый узор, похожий на орнамент скульптуры в стиле барокко.

Он слегка пришпорил коня, без труда нагнал Луизу и положил руку на круп ее лошади.

— Вот все, — проговорил он ей, — что я хотел вам сказать, чтобы вы поняли причины, по каким нам с вами надлежит стать друзьями… Понимаете ли вы, что я подразумевал под этим словом? Быть друзьями означает, что, коли уж мы с вами оба занимаемся живописью, то ничто не должно становиться между нами, разделять нас, стеснять или сдерживать наше вдохновение. Мы с вами, мужчина и женщина, должны стать лишь двумя душами, устремленными к поискам прекрасного… Поняли ли вы меня? Согласны ли со мною?

— Да, вы правы, — согласилась она.

Хотя на самом деле она ровно ничего не поняла. Просто все, что бы ни говорил Реджинальд, и все, что бы он ни делал, неизбежно, по определению, должно было быть правильно и прекрасно. Она уже слепо доверилась его воле.

— В таком случае, — продолжил он, — оба мы с вами будем чувствовать себя совершенно свободными и между нами не должно возникать и тени сомнений или недомолвок. Нам не пристало искать скрытого смысла в наших словах. И если Реджинальд де Мобре возьмет за руку Луизу де Франсийон, то никто не вправе сказать, будто в этом может крыться что-нибудь более предосудительное, чем в соприкосновении моей пастели, бок о бок лежащих в одной и той же коробке!.. Ну так что, договорились? — переспросил он еще раз, дав ей время подумать.

И так же машинально, не испытывая ни малейшего желания подвергнуть его слова хоть малейшему сомнению, она снова покорно согласилась.

Он был в восторге. С этой минуты для него не осталось никаких запретов — отныне все ему дозволено. Теперь он сможет допускать с ней любые вольности, а вздумай она оказать хоть малейшее сопротивление — ничто не помешает ему отнести это на счет свободы, какая Подобает между людьми, посвятившими себя служению искусству, и напомнить ей об условиях заключенного между ними уговора.

Они спускались в сторону Сен-Пьера, в этом месте от основной дороги неожиданно ответвлялась тропинка. Она вела к холму Морн-Фюме, это была та самая тропинка, по которой поехала Мари в тот памятный день, когда она приручила Лефора.

Когда молчание несколько затянулось, он снова заговорил:

— Художникам надобно относиться с недоверием к академическим вкусам. Ведь академический вкус — это всего лишь манера, которую перенимают у тех, кто уже одержал верх, добился успеха и завладел умами. Слов нет, академии весьма полезны, чтобы основывать школы учеников, особенно когда те, кто их возглавляет, наделены истинным чувством прекрасного… Но если у этих учителей посредственный вкус, если манера, в какой они работают, бесплодна, прилизана, если фигуры на ней неестественно гримасничают, вместо того чтобы выражать настоящие человеческие чувства, если натюрморты их порой напоминают разложенные напоказ товары, тогда ученики, порабощенные стремлением подражать или желанием угодить этакому дурному маэстро, окончательно теряют чувство проникновения в саму натуру, в прекрасное.

Это были почти все слова, какие произнес он в тот день касательно живописи.

Они уже доехали до того места, где, насколько мог окинуть взор, росли апельсиновые деревья, усыпанные круглыми, как шары, зелеными, кое-где уже отливающими золотом, плодами.

Реджинальд спешился. Оставив лошадь, он тут же поспешил к Луизе и протянул было руку, чтобы она могла опереться на нее и спрыгнуть на землю. Но потом, будто решив, что так будет скорее, взял ее за талию, снял с седла и поставил рядом с собой тем же манером, как проделал некогда с Жюли.

Они оставили лошадей, которые бок о бок медленно побрели в поисках более сочной травы, чем та, что росла вокруг апельсиновых деревьев. И больше уже не занимались ими.

Положив одну руку на плечо девушки, а другую протянув в сторону горизонта, Реджинальд указал ей на бухту. Зеленые разводы вокруг кораблей казались нарисованными, такими же нереальными, как и темно-коричневые стены крепости, красные крыши монастыря иезуитов и белые, желтые, розоватые и голубоватые глинобитные постройки лазарета.

— Боже, как прекрасно! — воскликнула она, не догадываясь, как удивила спутника своим восторгом.

Ведь это была единственная фраза, какую она произнесла сама, по собственной воле, не вынуждая его буквально вытягивать из нее каждое слово. Стало быть, снег в ее жилах начинает помаленьку таять!

— Вы правы, — ответил он, — это и в самом деле прекрасно!

Рука, лежащая на плече девушки, похоже, вовсе не собиралась покидать столь приятного места, ведь она словно чувствовала, как под пальцами бьется, пульсирует молодая кровь. Солнце золотило кольца ее волос, оживляло атласную белизну шеи. Нежный аромат ее духов, скромных, едва заметных, как и вся эта малышка, смешивался с запахом зрелых апельсинов, которые местами усыпали землю, источая резкий эфирный запах.

Он смотрел на нее С такой настойчивостью, что в конце концов она почувствовала взгляд и повернула к нему голову. Взгляды их встретились, он нежно улыбнулся.

— Итак, — проговорил он, — пора за работу!

Он снял руку с ее плеча, оставив ее в недоумении, а может, даже и в разочаровании, направился к своей лошади и вытащил из седельной сумки коробку с пастелью и рулончик бумаги.

— А теперь садитесь, — скомандовал он, — и хорошенько наблюдайте за мной… Главное, повнимательней следите за движением моих мелков. Потом попробуете делать, как я…