Чтение онлайн

Безоблачное детство, увиденное сквозь сказочную призму волшебного фонаря. Иногда – грусть по ушедшей матери. По-видимому, в книгу вошли и стихи, по каким-то причинам не включенные автором в «Вечерний альбом» («Курлык», «В классе», «На бульваре», «Мама на даче», «Живая цепочка» и другие; почти все стихотворения сборника, кроме единичных случаев, не датированы). Но теперь в счастливую атмосферу детства Цветаева включает и Волошина. Но не взрослого, а еще маленького Макса, мечтавшего увидеть Жар-птицу. Рассказ об этом она услышала от его матери и много лет спустя привела в очерке «Живое о живом». А в стихотворении «Жар-птица» она пишет:

Другой новый персонаж «детских» стихотворений – Сергей Эфрон («Бабушкин внучек», «Контрабандисты и бандиты», «Венера»). Ему автор посвящает свою жизнь: «Ждут нас пыльные дороги… / Милый, милый, мы, как боги: / Целый мир для нас!.. / Милый, милый, мы, как дети: / Целый мир двоим!.. / Милый, милый, друг у друга / Мы навек в плену!» («На радость»). Она просит его: “Удивляться не мешай мне, / Будь, как мальчик, в страшной тайне / И остаться помоги мне / Девочкой, хотя женой” («Из сказки – в сказку»).

Несколько стихов обращает Цветаева к Тарусе на Оке, сохраняющейся в ее памяти как счастливейший уголок на земле («Приезд», «Паром», «Осень в Тарусе», «На возу», цикл «Ока»).

Некоторые стихотворения раздела «Не на радость», хотя и несут отголоски прежних чувств, но говорят уже о более сложных и взрослых переживаниях:

Мотивы невольной вины, неразделенной любви, возвращения души и сердца из плена тяжелых переживаний можно услышать в стихотворениях «Путь креста», «Последняя встреча», «Не в нашей власти» и некоторых других. В стихотворении «Душа и имя» осмысляется Божественный промысел:

В книге «Волшебный фонарь» просматривается своего рода позиция, программа юного поэта. Уязвленная словами Брюсова о недостаточно «острых» чувствах и «нужных» мыслях в «Вечернем альбоме», Цветаева, можно сказать, противопоставила его критике свой новый сборник. В стихотворении «В. Я. Брюсову» она, прямо цитируя оппонента, отвечает на его критику:

И завершает сборник стихотворением «Литературным прокурорам» (по-видимому, подразумевая опять-таки Брюсова):

В 1922 году Цветаева писала о двух своих первых сборниках: «По духу – одна книга». Это действительно так. В 1913 году она, объединив избранные стихи из обеих книг под одной обложкой, выпустила сборник «Из двух книг».

«Волшебный фонарь» критикой был встречен довольно прохладно.

В газете «Речь» от 30 апреля (13 мая по новому стилю) 1912 года была напечатана рецензия Сергея Городецкого под ироническим названием «Женское рукоделие». В ней утверждалось, что «к причудам женским у Марины Цветаевой присоединяются еще ребяческие» и что в некоторых из стихов «есть отрава вундеркиндства»… «Зачем же вундеркиндствовать?» Николай Гумилев в пятом номере журнала «Аполлон» (1912) писал: «Первая книга Марины Цветаевой «Вечерний альбом» заставила поверить в нее и, может быть, больше всего – своей неподдельной детскостью, так мило-наивно не сознающей своего отличия от зрелости. «Волшебный фонарь» – уже подделка и изданная к тому же в стилизованном, «под детей» книгоиздательстве, в каталоге которого помечены всего три книги. Те же темы, те же образы, только бледнее и суше, словно это не переживания и не воспоминания о пережитом, а лишь воспоминания о воспоминаниях… Говорят, что у молодых поэтов вторая книга обыкновенно бывает самой неудачной. Будем рассчитывать на это…» Довольно резко отозвался на книгу Брюсов в обзоре «Сегодняшний день русской поэзии» (журнал «Русская мысль», 1912, № 7). Он писал, что Цветаева продолжает «упорно брать свои темы из области узкоинтимной личной жизни, даже как бы похваляясь ею», что она «начинает щеголять» «небрежностью стиха». И делал под конец вывод: «Пять-шесть истинно поэтических красивых стихотворений тонут в ее книге в волнах чисто «альбомных» стишков, которые если кому интересны, то только ее добрым знакомым».

В конце августа 1912 года Марина с Сергеем переехали в собственный дом в московском Замоскворечье. Дом был куплен на деньги, предоставленные Марине ее сводной бабушкой, второй женой и вдовой А. Д. Мейна, отца ее матери. Как описывала этот дом позднее Цветаева, – купеческий, «с мезонином, залой с аркой, садиком, мохнатым-лохматым двором и таким же мохнатым-лохматым дворовым псом, похожим на льва, – Османом. Дом мы с Сережей купили за 18, 5 тысяч, Османа – в придачу – за 3 р.». В этом доме они проживут лишь до весны 1913 года. Здесь в сентябре 1912 года у Эфронов родилась дочь.

Марина Цветаева писала: «Аля – Ариадна Эфрон, родилась 5-го сентября 1912 г., в половине шестого утра, под звон колоколов.

Сергей Эфрон и Марина Цветаева. 1911 г.

Я назвала ее Ариадной – вопреки Сереже, который любит русские имена, папе, который любит имена простые («Ну, Катя, ну, Маша, – это я понимаю! А зачем Ариадна?»), друзьям, которые находят, что это «салонно»… Назвала от романтизма и высокомерия, которые руководят всей моей жизнью. – Ариадна. – Ведь это ответственно! – Именно потому».

В конце февраля 1913 года, через год после «Волшебного фонаря», выходит третий сборник Цветаевой – «Из двух книг». Выходит под той же сказочной маркой «Оле-Лукойе» (в этом домашнем «издательстве» Эфрона-Цветаевой вышла еще всего одна книга – «О Репине» М. Волошина).

Третий сборник Марины Цветаевой небольшой, всего сорок избранных стихотворений: 15 из «Вечернего альбома» и 25 из «Волшебного фонаря». Только одно стихотворение новое и опять обращенное к Брюсову. Все же не смогла Цветаева равнодушно перенести его критику своей второй книги:

Так постепенно проходило детское восторженное увлечение Брюсовым.

Цветаева пришла в русскую поэзию, когда на пятки русского символизма, в лице его старших представителей (Вяч. Иванова, В. Брюсова, А. Белого…), наступали новые литературные направления. Московские футуристы во главе с Д. Бурлюком, В. Маяковским, В. Хлебниковым требовали бросить «с Парохода современности» наряду с классиками и засидевшихся на литературном Олимпе старших современников. А на петербургской литературной сцене громко заявил о себе акмеизм. Приверженцами и теоретиками акмеизма выступили Н. Гумилев, С. Городецкий, М. Кузмин, О. Мандельштам. Петербургское объединение акмеистов и сочувствующих им именовалось «Цехом поэтов». Не мистика, а реальность, не символистские туманные образы, а живые, конкретные вещи и явления – так в краткой формулировке звучала эстетическая программа этого нового направления. В 1912 году под маркой петербургского «Цеха поэтов» вышла первая книга стихов Анны Ахматовой «Вечер». Книга открывалась предисловием Мих. Кузмина. О том, что «Цех поэтов» (в лице Н. Гумилева, С. Городецкого…) недоброжелательно реагировал на ее вторую книгу, Цветаева знала. Очевидно, читала она «Вечер» с особой пристальностью. А Мих. Кузмин писал в предисловии: «В Александрии существовало общество, члены которого для более острого и интенсивного наслаждения жизнью считали себя обреченными на смерть… Поэты же особенно должны иметь острую память любви и широко открытые глаза на весь милый, радостный и горестный мир…» Ахматова, полагал Кузмин, имеет такую «повышенную чувствительность», у нее есть «пониманье острого и непонятного значения вещей». Кузмин сравнивал тонкую поэтичность Ахматовой с другими поэтами: И. Эренбургом, О. Мандельштамом и – М. Цветаевой, которая, по его словам, ищет поэзию «в иронизирующем описании интимной, несколько демонстративно-обыденной жизни».