Чтение онлайн

Так оправдан был бы обратный билет. Все русские бы на меня пошли, а их у Вас ведь еще немало?

Ответьте — что думаете.

Прага — в письме для Г<ирсы> этого не напишу — мой любимый город. Недавно видела открытку с еврейской синагогой — сердце забилось. А мосты! А деревья? Вспоминаю как сон.

_____

Денежные дела плохи. За лето ничего не печатала (написала три небольших поэмы: С МОРЯ, ПОПЫТКА КОМНАТЫ, ЛЕСТНИЦА, — последняя пойдет в Воле России [1109]), с Соврем<енными> Записками разошлась совсем, — просят стихов ПРЕЖНЕЙ МАРИНЫ ЦВЕТАЕВОЙ, т.е. <19>16 года. Недавно письмо от одного из редакторов: «Вы, поэт Божьей милостью, либо сознательно себя уродуете, либо морочите публику». Письмо это храню. Верх распущенности. Автор — Руднев [1110], бывший московский городской голова. Вы наверно его знаете, бывает в Праге, правый эсер.

Кончаю, чтобы приняться за то письмо. Буду писать крупно и ясно, такого (т.е. моего) почерка Г<ирса> не поймет.

Целую Вас нежно и бесконечно благодарю за любовь и память.

М.Ц.

Посылаю Вам одну книгу Вёрст. Нынче же.

Только-что закончила второе письмо. Не перепутайте, давая!

Прочтите оба Вашим и напишите впечатление.

P.S. В письме для Г<ирса> ничего не врала.

Впервые — Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 43–45 (с купюрами). СС-6. С. 349–352. Печ. полностью по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 44–48, с уточнением по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2009. С. 67–69.

К письму приложена открытка с видом медонского леса. Текст на открытке:

— Вот куда я Вас зову (В пяти минутах от нас.)

Весь парк расположен террасами. Есть плюшевые стены, похожие издалека, вернее, свысока — на черные пруды. Есть, замурованные наглухо, бывшие увеселительные павильоны. Есть тишина. На нее Вас зову!

Счастливых праздников!

Был ли снег в Сочельник?

МЦ

(Письма к Анне Тесковой, 2009. С. 69–70).

106-26. A.A. Тесковой

St. Gilles, 24-го сент<ября> 1926 г.

Дорогая Анна Антоновна [1111],

Простите, что так долго Вам не писала. Виной — переписка большой драматической поэмы Тезей, 1-ой части трилогии, написанной в Чехии. в<19>24 г. [1112]

Переписываю на всякий случай, потому что еще не знаю, где пойдет. А поместить надо — с прекращением чешской стипендии совсем обнищали. Летом ничего не печатала, — все журналы отдыхали. На обратный путь придется занимать по 20 фр<анков> у знакомых. Дадут, как всегда, самые бедные. Так, в августе, когда нам было так плохо (прекращение стипендии), нам сразу прислали по 100 фр<анков> двое сережиных приятелей, бывших чешских студентов, один — маляр, другой — шофер на грузовике. От богатых ждать нечего, им самим нужно.

В нынешней нищете своей я неповинна, — работала как никогда. Три поэмы за лето и переписанный, т.е. подготовленный и местами заново написанный, Тезей. Кроме того — вся работа по дому на мне: кухня, стирка, починка, заботы о Георгии, который не только ходит, но бегает — и бегает всюду, нужно непрестанно следить. В меня, очень живой.

С ужасом думаю о долгах лавочникам. Здесь манера — приходить на дом за заказом и предлагать, даже навязывать. Сколько раз просила: «нет денег, не приходите!» — «Vous payerez apres»! {254} (Чем?!). Впрочем, кредит нас в свое время спас, был месяц полного нищенства, все наличное уходило на молоко и хлеб.

Последние известия из Чехии печальные. Сергей Ив<анович> Варшавский [1113] сообщил мне, что, по словам Мих<аила> Лаз<аревича> Заблоцкого [1114], мне и в половинной (500 кр<он>) стипендии отказано. Во многих письмах из Чехии намеки, что вернись я, мне бы возобновили ссуду полностью, но как я могу вернуться, когда С<ергей> Я<ковлевич> связан редактированием «Вёрст» (высылаю № 1): кстати, дающих ему 1.000 фр<анков> с номера, а № выходит раз в 4–5 мес<яцев>. Издание идейное, деньги случайные, больше платить не могут.

Я уже стольких просила в Чехии похлопотать за меня — что отчаялась. Я убеждена, что увидь г<осподин> Гирса мой рабочий день, — хотя бы стол! — он первый постоял бы за меня, т.е. за 500 кр<он> ссуды. Кроме труда у меня в жизни нет ничего, да, в конце концов, — и не нужно ничего: возможности работать. Трех спокойных часов в день.

_____

Отнимите у меня писанье — просто не буду жить, не захочу, не смогу. Только писаньем уцелела в Сов<етской> России. Только тетрадью живу все эти годы за границей. Это — моя судьба. Труда для себя и здоровья для своих — больше мне, в чистоте сердца, не нужно ничего.

_____

Самое растроганное и умиленное спасибо за Ваши 100 кр<он>, они нас спасли. Верну при первой возможности, этот долг свят.

Страшно хотелось бы, хоть бы на месяц, в Прагу, но — не говоря уже о проезде! — не могу оставить детей и С<ергея> Я<ковлевича>, который постоянно хворает. Легкие и общий упадок сил.

Нежно целую Вас и Ваших. Скоро пришлю фотографии Георгия. Что скажете о «Верстах»?

М.Ц.

P.S. Посоветуйте, к кому мне еще обратиться с просьбой о ПОЛОВИННОЙ ССУДЕ? Своих знакомых просила всех.

Впервые — Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 48–50. Печ. по тексту первой публикации.

107-26. В.Б. Сосинскому

St-Gilles, 27-го сент<ября> 1926 г.

Дорогой Володя,

Простите за всю эту тревогу. Если бы знала, что Вы так каторжно работаете, ни за что не затевала бы. Два слова о ключе и мифологии: если же мифологии на Rue Rouvet нет — она в Праге, больше быть ей негде. Второго ключа не досылаю, потому что 2-го, в субботу, с Божьей помощью, выезжаю сама — я и дети

Итак, скоро увидимся. Рада буду повидать и угостить Вас в нашем новом (лесном) жилище [1115]. Устроим новоселье, на котором будем пить здоровье других планет. То, что человек, хотящий писать свое, должен 13 часов в день выбрасывать написанное другими, — и для чего? чтобы есть, а есть? чтобы жить, то есть 13 часов в день швыряться газетным барахлом — навсегда отвращает меня от нашей.

Негодование — вот что во мне растет с каждым годом — днем — часом. Негодование. Презрение. Ком обиды, растущий с детства. Несправедливо. Неразумно. Не по-божески. Есть у Блока эта интонация в строчке: