Чтение онлайн

Держу в настоящее время корректуру своего «Молодца» (пражское из<дательст>во «Пламя») — по выходе (недели через три) [77] пришлю. Но раньше хочу знать, где Вы и что Вы. Молчание ведь — стена, люблю их только развалинами.

_____

О себе: живу мирно и смирно, в Дольних Мокропсах (оцените название!) возле Праги. У нас здесь паром и солнечные часы. На наших воротах дата 1837 г.

Пишу большую вещь [78], — те мои поэмы кончены. Есть и новые стихи. Печатаюсь. Хотела бы издать свою новую книгу стихов (за два года за границей) в России [79]. Если в какой-нибудь связи с Госиздатом — предложите.

Политического стиха ни одного.

Что Геликон? (Из<дательст>во.) Что другие берлинские? Прозу, кажется, пристроила [80]. (Книги, даже самые мужественные — сплошь дочери. Издатели — женихи. И всегда неравные браки!)

Читали ли «Быт и Бытие» Волконского, посвященную мне? Хорошая книга. Он сейчас пишет роман [81].

_____

Как Ваши писания?

Словом, Гуль, отзовитесь. Мы с Вами, по нынешнему времени — старые знакомые. Шлю привет.

МЦ

Мой надежный адрес:

Praha II. Lazarska ul<iсe>, c<islo> 11

Rusky studentsky Komitet

— мне. —

Впервые — Новый Журнал. 1959. № 58. С. 186. СС-6. С. 539–540. Печ. по СС-6.

26-24. <М.Л. Слониму>

16-го сент<ября> 1924 г.

Я не хотела Вам писать и не думала о Вас, но А. [82] так хорошо рассказывала о Вас, что вспомнила Вас живым, прежним, и мне сделалось жалко Вас — всем жаром жалости, как я одна умею жалеть.

Вы виноваты передо мной — глубоко — минуя всё — пишу Вам — тому — почти год назад <оборвано>

Время и молчание работают, чувствую Вас враждебным, а не моим уже — ни одной песчинкой Вашей песчаной (не пустынной! песчаной — говорю о составе) души. Я Вас уступила, я (брезгливо) отстранилась. С самого Вашего отъезда по сей (сентября) день — постоянное нарастание обвинительного акта <оборвано>

_____

— А того зверька помните, шуршавшего в кустах? Это был тритон или саламандра — «гений этих мест» (dieu des lieux) {25} подслушивавший и шумом покрывавший тайну.

_____

…Обозрев всё назад — слишком близки, чтоб рваться, слишком далеки — чтоб слиться. Ни дали, ни близи, на расстоянии руки. Стихам тут нечего делать.

Милый друг, Е.О. [83] уезжая все-таки передала мне Ваше наставление: не быть столь быстрой в своих суждениях о людях и не столь легко- (-мысленной? весной? верной? Половина слова так и осталась в воздухе из-за моей реплики.)

И вот, объявляю Вам, что мне на днях исполняется 30 лет [84] (NB! 26-го сентября по старому) — и что эти слова я слышу уже с трех, и что это совсем безнадежно.

И относя эти Ваши слова вовсе не к Я<ковле>ву [85] (к<оторо>го Вы от меня (!!!) защищаете) а к Вам самому, мой друг — говорю Вам, что все-таки ни о чем не жалею: ни о своей быстроте, ни о своем легко-(мыслии? верии? любии?) и никогда бы не променяла этих своих свойств — хоть было бы сотни вас! на их обратное.

Будьте счастливы, дружочек, и ищите себе кого-н<и>б<удь> на 15 лет моложе и на целую меня меньше.

Тогда Ваши добрые советы м<ожет> б<ыть> и принесут — прок и плод.

МЦ

Впервые — HCT. С. 418–419. Печ. по тексту первой публикации. Адресат установлен предположительно.

27-24. <М.Л. Слониму>

<Сентябрь 1924 г.>

Другой отрывок:

— Письму буду рада, но только как необходимости Вашего вздоха (Вам — воздуха).

Дышите в меня! вот моя формула взамен: — Дышите мной! (а я — что буду делать?!)

Дышать другим — задыхаться.

МЦ

Впервые — HCT. С 419. Печ. по тексту первой публикации. Адресат установлен предположительно.

28-24. Б.Л. Пастернаку

<Осень 1924 г.>

Борис, родной. Я не знаю, долетело ли до Вас мое письмо давнишнее, в начале лета [86]. Длительность молчания между нами равна только длительности отзвука, вернее: все перерывы заполнены отзвуком. Каждого Вашего последнего письма (всегда — последнего!) хватает ровно до следующего, при частой переписке получ<илось> бы нечто вроде сплошного сердечного перебоя. Сила удара равна его длительности, есть ли в физике такой закон? Если нет, — есть.

Борис, если не долетело, повторю вкратце: в феврале я жду сына. Со мной из-за этого ребенка уже раздружились два моих друга, из чистой мужской оскорбленности, негодования, точно я их обманула, — хотя ничего не обещала! А я, в полной невинности, с такой радостью сообщ<ала> им эту весть (оба меня любили, т.е. так думали) и знаете чего ждала и не дождалась в ответ: «Ваш сын! Это должно быть чудо!» и еще… «но пусть он и внешне будет похож на Вас». Это я бы сказала Вам, Борис, п<отому> ч<то> я Вас люблю, и этого ждала от них, п<отому> ч<то> они меня любят, а дождалась —— ну, <оборвано> {26}

Теперь я совсем одна, но это не важно, всё, что не насущно — лишне, двоих не теряют, а одного не было, я ничего не потеряла, кроме — времени от времени — своего же волнения (сочувствия) в ответ на чужое.

Борис, мне противно повторять то свое письмо, тем более, что писала я в глубокой потрясенности, теперь свыклась — но там была формула, необходимо, чтобы она до Вас дошла: «единственное отчаяние мое, Борис, — Ваше имя». Я его Вам посвящаю, как древние посвящали своих детей божеств<у>, <оборвано>

Борис, с рождения моей второй дочери (родилась в 1917, умерла в 1920 г.) прошло 7 лет [87], это первый ребенок который после этих семи лет — постучался. Борис, если Вы меня из-за него разлюбите, я не буду жалеть. Я поступила правильно, я не помешала верстаку жизни (совсем гётевское наблюдение и определение и даже форма, — только Гёте бы вместо жизнь сказал природа. О «Детстве Люверс» — потом [88]), я не воткнула палки в спицы колеса судьбы. Это единственное, что я что. Да, Борис, и будь этот ребенок у меня от первого прох<одимца>, он все-таки был бы, п<отому> ч<то> он захотел через меня быть. Да, Борис.