Марина Цветаева. Жизнь и творчество
Шрифт:
Десятого июня он все-таки уехал в Коктебель, а 20-го или 21-го — Марина Ивановна с Алей отправились в Александров (Анастасия Ивановна, в ожидании предстоящих родов, должна была находиться в Москве и переселилась на это время в "борисоглебский" дом).
"Александровское лето" — так можно назвать дни с 22 июня по 8 июля, когда Цветаева написала пятнадцать стихотворений; из них двенадцать (из тринадцати) [22] обращены к Ахматовой (первое было завершено накануне отъезда в Александров).
22
Мы ориентируемся в данном случае на беловую рукопись 1938 — 39 гг.
Что послужило толчком? Несостоявшаяся ли (как с Блоком) зимой в Петрограде встреча и потребность так же воспеть свою любимую и чтимую "северную сестру" в поэзии; перечитывание ли "Четок", которые в 1915 году вышли вторым изданием? Трудно сказать, но день за днем Цветаева создает свой восторженный гимн любви и восхищения.
О, Муза плача, прекраснейшая из муз! О ты, шальное исчадие ночи белой! Ты черную насылаешь метель на Русь, И вопли твои вонзаются в нас, как стрелы… ……………………………… В певучем граде моем купола горят, И Спаса светлого славит слепец бродячий… И я дарю тебе свой колокольный град, — Ахматова! — и сердце свое в придачу! — — Ах, я счастлива! Никогда заря Не сгорала — чище. Ах, я счастлива, что, тебя даря, Удаляюсь — нищей, Что тебя, чей голос — о глубь! о мгла! — Мне дыханье сузил, Я впервые именем назвала Царскосельской Музы.Если Александр Блок в устах Цветаевой олицетворяет "солнце светоносное", то Анна Ахматова — "разъярительница бурь, насылательница метелей", "краса грустная и бесовская", "чернокнижница, крепостница", "горбоносая, чей смертелен гнев и смертельна милость"; она несет в себе черты демонизма. Неотразимость этого сочетания: грозного и нежного, гордости и горечи, обжигающего холода и беспредельной грации — рождает в душе лирической героини Цветаевой восторг, преклонение перед "златоустой Анной всея Руси": "Я тебя пою, что у нас — одна, Как луна на небе!", "Ты солнце в выси мне застишь!"
Для всех, в томленьи славящих твой подъезд, — Земная женщина, мне же — небесный крест! Тебе одной ночами кладу поклоны, И все' твоими очами глядят иконы!Этот женский образ поэта Цветаева наделила чертами своей лирической героини — в ее контрастах "греховности" и "благости", грозности и кротости. Иными словами: творя Ахматову, а главное, свое отношение к ней, Цветаева творила также и самое себя, свой литературный образ: поэта Москвы, коленопреклоненного перед "Музой Царского Села".
По ритмике, инструментовке стихи к Ахматовой разнообразнее и энергичнее блоковского цикла:
Имя ребенка — Лев, Матери — Анна. В имени его — гнев, В материнском — тишь. Волосом он рыж. — Голова тюльпана! — Что ж, осанна Маленькому царю. ………………. Рыжий львеныш С глазами зелеными, Страшное наследье тебе нести!..(Много лет спустя Цветаева, вероятно, узнает, как сбылись эти слова…)
Так же как и в стихотворении к Блоку, она рисует кончину "царскосельской Музы":
Еще один огромный взмах — И спят ресницы. О, тело милое! О, прах Легчайшей птицы! ………………….. И спит, а хор ее манит В сады Эдема. Как будто песнями не сыт Уснувший демон!"Плачьте о мертвом ангеле", — было сказано в стихах к Блоку. Если там — "мертвый лежит певец И воскресенье празднует", то здесь кончина бесповоротна:
Давно бездействует метла, И никнут льстиво Над Музой Царского Села Кресты крапивы.Возможно, что это стихотворение — в какой-то мере отклик на ахматовское "Умирая, томлюсь о бессмертьи…", кончающееся словами: "А люди придут, зароют Мое тело и голос мой". Цветаева пишет — уже второй раз — смерть поэта, осмысливая судьбу поэта живого и любимого.
Итак, в Александрове Цветаевой работается прекрасно. В среднерусской природе она чувствует себя привольно и просто и, обращаясь к своей "аристократической" петербургской сестре в поэзии, временами как бы перевоплощается в женщину из народа. Вот строки из незавершенного стихотворения к Ахматовой:
А что, если кудри в плат Упрячу, — что вьются валом, И в синий вечерний хлад Побреду себе… — Куда это держишь путь, Красавица, — аль в обитель? — Нет, милый, хочу взглянуть На царицу, на царевича, на Питер. ………………………. И вот, меж крылец — крыльцо Горит заревою пылью, И вот, промеж лиц — лицо Горбоносое и волосы, как крылья. На лестницу нам нельзя, — Следы по ступенькам лягут. И снизу, глаза в глаза: — Не потребуется ли, барынька, ягод?Одно из лучших стихотворений 1916 года, написанное 2 июля:
Руки даны мне — протягивать каждому обе, Не удержать ни одной, губы — давать имена, Очи — не видеть, высокие брови над ними — Нежно дивиться любви и — нежней — нелюбви. А этот колокол там, что кремлевских тяже'ле, Безостановочно ходит и ходит в груди, — Это — кто знает? — не знаю, — быть может, — должно быть — Мне загоститься не дать на российской земле!Нигде доселе так пронзительно не сказал поэт о себе, как в этом стихотворении. Слепота к видимой реальности, ясновидение к скрытой сути; "сокрытый двигатель" души — неутомимое сердце поэта и недолгий его век. Стихотворение настолько многозначно, что сама Цветаева не раз меняла его "судьбу". Мы не знаем, к сожалению, как выглядело оно в первоначальной рукописи, которую Цветаева уничтожила; в книге "Версты" (1922 г.) оно помещено самостоятельно; в рукописи 1938 года идет последним в цикле "Ахматовой". А в 1941 году, размечая книгу "Версты" по принадлежности стихотворений к "адресатам", Марина Ивановна написала, что оно обращено к Н. А. Плуцер-Сарна…
В июле написано стихотворение под впечатлением проводов солдат на войну: "Белое солнце и низкие, низкие тучи…":
Чем прогневили тебя эти серые хаты, Господи! — и для чего стольким простреливать грудь? Поезд прошел и завыл, и завыли солдаты, И запылил, запылил отступающий путь… Нет, умереть! Никогда не родиться бы лучше, Чем этот жалобный, жалостный, каторжный вой О чернобровых красавицах. — Ох, и поют же Нынче солдаты! — О, Господи Боже ты мой!