Мармион
Шрифт:
Не к месту шуточки вставлял…).
Я был мальчишкой дерзким, смелым, Был избалован до предела,
Всех Задевал, повсюду лез
И своевольничал, как бес.
Ну, в общем был я сорванцом.
И как, рассудок сохраня,
При воспитании таком
Ждать классицизма от меня?
Помилуй, Эрскин, дорогой!
Высокий стиль, увы, — не мой!
Пускай заботливой рукой
Ты подрезаешь виноград
И стебель розы благородной,
Но жимолость оставь свободной: Пусть ножницы ей не грозят!
И вереск дикий по холмам
Растет, как хочет, тут и там…
Нет, нет, мой друг!
Твоих похвал,
Дававших столько свежих сил,
Я безусловно не забыл,
Меня ты часто ободрял.
Спасибо и за строгий суд
Над неуклюжею строкой,
Над мыслью плоской и пустой,
Но слушай, Эрскин, дорогой,
Не будь с поэтом слишком крут!..
Беги капризнее ручья
Ты, повесть вольная моя!
ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ
ХАРЧЕВНЯ
1
День целый длится переход.
Монах ущельем их ведет.
Где, пробегая меж камней,
В березках прячется ручей.
Они свой путь не вдоль реки,
А по горам избрали:
В долинах вольные стрелки
В те времена гуляли.
К добыче, жаждою полны
И злобой вооружены,
На воинов чужой страны
Они б тотчас напали.
Порой с утеса на отряд
Олень бросал пугливый взгляд, Глухарь над вереском взлетал, Лань выбегала из-за скал,
Ловя тревожно каждый звук:
Не зазвенит ли грозный лук?
И куропатка над скалой,
Над каменистою тропой,
Вспорхнув, сверкала белизной.
Прошли вершину Ламмермура.
Их путь лежал на Север хмурый.
В долину к вечеру сошли,
Внизу туманы залегли,
И старый Гиффорд встал вдали.
Их не встречают у ворот:
Никто их в Гиффорде не ждет.
И господина дома нет —
Уехал в Эдинбург чуть свет.
Осталась госпожа одна.
Из осторожности она
Велит не опускать мостов
Ни для друзей, ни для врагов!
Вдруг — на краю деревни — дом, Плющ и бутылка над окном,
И Мармион перед крыльцом
Остановил коня:
В харчевне можно ночь пробыть, Тут будет что поесть, попить
И место у огня.
Все спешились, и сонный двор
Наполнился бряцаньем шпор.
В конюшню лошадей ведут,
Ячмень в кормушки им кладут,
Хозяин бойкий тут как тут,
Хлопочет, ловок, суетлив,
Гостей заране оценив.
3
Шумя, расселись за столом.
Перед огромным очагом.
Огонь харчевню осветил.
Вверху свисает со стропил
Гусей копченых ряд,
Нога оленья, а за ней
Клыкастых вепрей и свиней
Окорока висят.
И утварь всякая кругом
У очага, за очагом —
Всё на своих местах,
И по обычаю тех лет
В харчевне недостатка нет
Ни в копьях, ни в щитах.
И, колыхаясь при огне,
Гуляют тени по стене
Над возвышеньем, где одна
Дубовая скамья видна.
Лорд Мармион на ней сидит,
Хозяин кубками гремит,
И темный эль, густой, как мед, Он весело к столу несет
И расторопно подает.
4
Гудел веселый круг стрелков,
Смех заглушал звучанье слов.
Весельем общим заражен,
Порой смеялся Мармион.
Он в залах замков и дворцов
Был гордецом из гордецов,
Зато в походе мог, как брат,
Привлечь сердца простых солдат…
Солдатам нужен вождь такой,
Который с ними заодно,
Кто славен щедрою рукой,
Кто любит песни и вино,
В кругу красавиц — кавалер,
В боях — всем воинам пример,
Как март, неистов, свеж, как май…
С таким — хоть в самый дальний край, Хоть в Индию, в палящий зной, Хоть в холод Земблы ледяной.
5
Свой посох сжав худой рукой,
Напротив пилигрим стоял,
И капюшон почти скрывал
Лицо в тени густой.
Следил за лордом молча он.
В ответ, нахмурясь, Мармион
Взгляд бросил через стол —
И начался безмолвный спор…
Но, погасив недобрый взор,
Монах глаза отвел.
Веселый гул пошел на спад —
Уже стрелки не так шумят,
Не пьется, не поется им.
Чернобородый пилигрим
Вниманье их привлек,
Так мрачно взор его сверкал,
И так зловеще он молчал!
Соседу на ухо сказал
Испуганный стрелок:
«Святая Дева! Что за взгляд!
Как бледен лик, но как горят
Глаза в тот миг, когда дрожат
В них отблески огня!
Как он на лорда посмотрел!
Я взгляд такой бы не стерпел, Хотя б за это лорд велел
Мне подарить коня!»
7
Но этот суеверный страх,
Что в их сердца вселил монах, Рассеять Мармион хотел:
«Фитц-Юстас, ты б хоть песню спел! —Так он пажу сказал, —
Ужель не знаешь ни одной,
Чтоб скоротать досуг ночной?
Я что-то задремал!»
8
«Охотно, — юноша в ответ, —
Но лучшего певца здесь нет,
Я не порадую ваш слух…
Вот Констант, наш веселый друг, Искусно арфою владел
И лютнею, а как он пел!
Дрозд в светлый Валентинов день, Укрывшись под лесную сень,
Иль лунной ночью соловей —
И те не спели бы нежней!
По чьей вине в недобрый час
Те песни отняты у нас?
Кто слышит их? Скала в волнах?
Или скучающий монах?
Кто их обрек на долгий плен
Средь Линдисфарнских серых стен?
Попробую по мере сил
Спеть ту, что Констант так любил».