Чтение онлайн

Невдалеке громко плакала мать Юрика Веточкина. Она не прятала своего горя. Забыла об окружающих, видела только сына, который вот-вот уедет. Иногда ей делалось дурно. Юрик односложно упрашивал:

– Успокойся, мама, успокойся.

Горе женщины можно было понять, стоило только глянуть на румяного, изнеженного Юрика: мать чувствовала, что ее набалованное чадо хватит лиха на военной службе больше, чем другие.

Рядом басила грубыми голосами, будто перекидывалась тяжелыми булыгами, семья Дыхнилкиных. Сенька Дыхнилкин, известный в городе хулиган, тоже отправлялся в армию. Мать грозится:

– Там тебе мозги прочистят!

– Я сам прочищу кому хочешь!

– И рога свернут, погоди!

– Я сам сверну.

Мои старики молчат. Смотрят на соседей. О чем они думают? Может быть, о том, что я научусь в армии курить? Неужели не замечали, что папиросы уже давно бывают в моих карманах?

Зычный сигнал трубы разделил толпу надвое: отъезжающие потянулись к вагонам, провожающие остались на платформе.

Мама прижалась ко мне мокрым от слез лицом.

– Не надо, Аня!
– строго сказал отец.
– Не на войну уезжает.

Папа тоже обнял меня на прощание, и по тому, как порывисто он это сделал, как крепко прижал к себе, я понял, что ему очень тяжело расставаться со мной. Очень.

Гагарин перед взлетом в неведомый космос на старте воскликнул: «Поехали!» Вот и я мысленно произнес это слово. Впереди было неведомое. И оно немножко пугало.

Поезд выбежал из закопченной, пахнущей нефтью станции. Перед глазами распахнулось просторное мокрое поле. Всюду серели матовые лужи. В вагоне жарко. В крайнем купе орут песни. Именно орут, а не поют. Есть пьяные. Пьют тайком от офицера и сержантов, назначенных к нам сопровождающими.

Ко мне придвинулся сосед. Он тоже навеселе. От него попахивает водкой. Я этого парня приметил еще во время построений в военкомате. Его фамилия Кузнецов. Лицо грубоватое, глаза карие, умные, скулы крепкие, с желваками. Одет он в дешевый шерстяной костюм, брюки заправлены в сапоги. На козырьке кепки темное масляное пятно, края карманов тоже темные. Пахнет от него машинной смазкой: наверное, ремонтник какой-нибудь или на железной дороге работал.

Парень протягивает мне руку:

– Давай знакомиться - Степан!

– Меня зовут Виктор.

– А почему ты трезвый?

– Не хочется что-то.

– Смотри, там не дадут. Зажмут так - не понюхаешь! Дерни грамм сто. Хочешь?
– Парень полез в свой рюкзак.

– Не надо, - остановил я его.
– Я вообще не пью.

Парень весело, с пьяной снисходительностью посмотрел на меня:

– Чудак. Я тоже не увлекаюсь. Но ведь там не дадут. Понимаешь: не дадут.

– И не надо.

– От коллектива откалываешься? Нехорошо!
– с укором сказал Кузнецов.

– А где он, коллектив?
– вызывающе спросил я.
– В крайнем купе, что ли? Напились и орут…

Я ждал, что Степан обидится, даже обругает спьяна. Но он внимательно посмотрел на меня и спросил:

– Значит, если люди едут в одном вагоне, записаны в единый список, это не коллектив?

– Нет!
– решительно отрезал я и с тоской подумал: сейчас придется вести разговор о самых элементарных вещах, доказывать хмельному человеку, что Волга впадает в Каспийское море.

Но Кузнецов неожиданно согласился:

– Правильно говоришь! Какой это коллектив - шарага!

Помолчав, он опять спросил:

– Может, все же выпьешь?

Я отказался.

– Ну ладно, не хочешь - не надо. Ты сознательно не пьешь. А вон тот гусь длинноволосый, - Кузнецов показал на Вадима, одиноко стоявшего у окна, - тот от всех откалывается, потому что презирает нас. Видишь, брюки какие напялил - весь на запорах. Хочешь, я ему в морду дам?

Я решил защитить Соболевского:

– У меня тоже брюки стильные.

Степан перевел взгляд на мои брюки.

– Верно, с раструбом, - засвидетельствовал он.
– Однако ты другой. Ты наш.
– И произнес по слогам: - Трудя-щий-ся.

– Я не работал ни одного дня.

– Почему?

– Ходил после провала в институте на завод - не приняли. Говорят, скоро заберут в армию, не успеем оформить - уже увольнять нужно. Текучка кадров получится.

– На бюрократа нарвался, - посочувствовал Кузнецов.
– Но ты ходил, устраивался. Вот что главное. А этот длинноволосый не ходил. Голову даю на отсечение, не пытался даже. Обязательно дам ему в морду.

– Не надо, накажут.

Кузнецов усмехнулся:

– Ну и точный ты парень! Правильные слова подбираешь! Не сказал ведь «сдачи даст», а «накажут». Нравишься ты мне. Давай выпьем за дружбу?

– Тебе хватит, а я не хочу.

– Ну ладно, я не буду - ты выпей. Прошу тебя.
– Кузнецов, не вынимая бутылки из рюкзака, нацедил водку в кружку и протянул мне.

Без всякого желания, подчиняясь чужой воле, я взял кружку и выпил противную, вонючую жидкость.

– А теперь закуси!
– Степан сунул мне в руку картошку.
– Сам варил.

Картошка мне показалась очень вкусной. Я вспомнил, что Кузнецова никто не провожал, значит, у него нет близких, если он и картошку сам варил. Я достал свои домашние припасы и разложил их перед Степаном. Он опять завозился с бутылкой в рюкзаке.

– Прошу тебя, Степа, не пей больше, - запротестовал я.

Кузнецов подумал, повернулся к парню, который сидел у окна, сказал:

– Ну-ка, подвинься.

И когда тот отодвинулся, Степан поднял верхнюю часть окна, коротко взмахнул рукой, выбросил бутылку наружу. Ребята ахнули:

– Зачем? Лучше бы нам отдал…

– Вам тоже ни к чему, - назидательно сказал Кузнецов.

– Ну сам выпил бы.

– Не могу! Должен я уважить первую просьбу товарища? Должен!

В то время как мы со Степаном решали вопрос, пить водку или не пить, вагон завоевывала компания Дыхнилкина. И завоевывала довольно успешно. Изрядно подвыпив, компания покинула свое купе и начала шествие по вагону. Впереди Дыхнилкин, за ним двое его друзей - руки в карманах, плечи вздернуты, в углу рта окурок.