Чтение онлайн

Папа сочувствовал всему миру, а мама никогда и ни о чем не печалилась: ни об упавшем самолете, ни об инциденте в заливе Сидра, ни о расстреле Мараварской роты. Не страдала самоедством и всегда быстро засыпала, стоило лишь отбросить одеяльный уголок. По утрам отец подшучивал, что ее никогда не добудишься, спит, будто под наркозом, а мама рассказывала одну и ту же историю, как ее дядя, желая поберечь сердце, попросил хирурга удалить ему воспалившийся аппендикс без какой-либо анестезии.

Аня дружила больше с папой, и тот охотно объяснял ей физику, тригонометрические формулы и преобразования. Учил ездить на велосипеде и плавать брассом. На Восьмое марта торжественно распахивал балкон и заносил тройку тепличных целлофановых тюльпанов, а еще две ночные сорочки. Маме – с кружевными оборками, Ане – с поросятами. Постоянно что-то ремонтировал, и в их доме никогда ничего не болталось. Вешал шторы, люстры, ковры и кухонные шкафчики. Ходил за продуктами и полоскал постельное белье. Придумывал собственные слова, к примеру, «сдавнело». Творог прокис – значит, сдавнел. Яйцо протухло, шоколад «поседел» – не иначе как сдавнели. Жаркое забыли поставить в холодильник, и к утру оно стало источать кислый душок – сдавнело трижды. Слово настолько прочно укоренилось в их лексиконе, что одно время Аня даже побаивалась, как бы оно не вырвалось во время открытого урока.

В седьмом классе Ане понравился старшеклассник Генка с узкими, будто прорезанными лезвием, глазами. Паренек по прозвищу Капитан занимался в кружке судомоделизма, носил под школьной формой тельняшку и собирался повторить путь исследователя Арктики Бадигина. Однажды у девочки созрел план. В маминой шкатулке давно валялась брошь в виде корабля с бисерным килем, фоком из пайеток и якорем из рисовых бусин. Мама бижутерию не носила, утверждая, что только неуверенные личности пытаются украсить себя какими-то материальными сигналами. Аня без зазрения совести достала брошь, приколола на шарф поверх пальто, и на ее груди взял курс на восток лайнер, подмигивающий дешевым перламутром.

Утром девочка с прекрасным рыцарем разминулась, а после шестого урока, когда наверняка должны были пересечься в холле у бюста Ильича, броши на шарфе не оказалось. Видимо, кто-то пробрался в раздевалку и присвоил сомнительную драгоценность. Аня проплакала всю дорогу домой, представляя, как мама зачем-то полезет в шкатулку и обнаружит пропажу. Та действительно весь вечер ходила вокруг. Затеяла в серванте уборку, долго рылась в журналах «Работница», пытаясь найти не то выкройку заячьей шапки, не то совет, как дать клеенке вторую жизнь. Казалось, сейчас откроет нижний ящик, упрется взглядом в ларец, щелкнет крышкой, будто спусковым крючком, и наступит конец света. Аня с трудом дождалась отца, потянула его на кухню и зарыдала прямо в ухо:

– Папочка, я без спроса взяла мамину брошь и потеряла ее. Как теперь быть?

Зажмурилась, приготовившись не то к строгому выговору, не то к пощечине. Тот приобнял и сказал любимое:

– Главное, чтобы были мы, а брошь – это наживное.

До второго класса Аня просила родить братика, сестричку или хотя бы персикового кота, но мама лишь шипела ушастым ежом, еще не пообедавшим саламандрой. Повторяла, что материнство не ее конек и свой долг она уже выполнила. Больше не готова хоронить себя среди марлевых подгузников и манных каш, так как это не центральный смысл жизни. И вообще, очень жалела, что ввязалась в это дело. Подставляла ребро ладони к шее, имитируя гильотину, и резюмировала:

– Мне тебя во как хватает! Кроме того, я люблю спать. Представляешь? Я люблю спать беспробудно всю ночь, а не вскакивать от любого писка, заниматься полезным делом, а не подтиранием соплей, но самое главное, я ненавижу быть беременной.

Девочка не совсем понимала, о чем толкует мама, и бежала за разъяснениями к папе. Тот просил жену придержать лошадей и не грузить ребенка своей вопиюще дерзкой правдой. Дежурно доставал шашки, укладывал белые на черные и объяснял:

– Анечка, не все женщины могут быть мамами, как и не все способны летать в космос и танцевать «Спящую красавицу». Кому-то интересно вводить в рацион желток, а кому-то – дом в эксплуатацию. Понимаешь?

Аня не понимала, и тогда отец пускался в пространственные размышления, а девочка с интересом следила за перетасовкой его слов.

– Смотри, доча, мы ведь не требуем от полевой мыши стать зеленым дятлом, а от Африки – метаморфозы в виде стылой Антарктиды. Есть неизменные вещи или незыблемые, называй как хочешь. Стрелки часов идут слева направо, а не наоборот, за осенью – зима, а у жирафа – длинная шея. Зевота заразительна, мотыльки упорно летят на свет, большинство людей правши. Мы не в состоянии это изменить и объяснить. Так и наша мама. У нее внутри другая закваска и другой набор качеств. Ей не жалко беднягу Бима, она не смеется во время просмотра «Бриллиантовой руки», и ее чудовищно раздражает материнство.

Воскресные дни проводили предсказуемо и однотипно. Завтракали жареной картошкой, читали книжки, смотрели «АБВГДейку». Аня, умытая и причесанная, сидела на стульчике, так как в их доме не разрешалось садиться на заправленную кровать, и смотрела, как на экране появляется голубоглазый кот и протягивает свою когтистую лапу к фрикаделистым буквам.

К одиннадцати на «Утреннюю почту» подтягивались родители. Ведущий Юрий Николаев в сером свитере с белыми собаками привычно рылся в письмах и зачитывал заявки телезрителей. Изредка вместо него корреспонденцию разбирала Татьяна Веденеева, и мама традиционно критиковала ее платье и прическу. Игорь Скляр пел про субботу, Челентано, якобы нехотя, про любовь, ансамбль спортивного танца «Лидер» демонстрировал аэробику, и завершал программу Раймонд Паулс, наигрывающий нечто задушевное. После передачи шли гулять, обедали пельменями, меняли постельное белье. Пришивали оторвавшиеся пуговицы, ремонтировали краны, зонты, раскладушки. Проверяли Анин дневник. Обсуждали планы на следующие выходные, капиталистическую безработицу и «Сагу о Форсайтах». Смотрели «Кубинские вечера» и фильм «Уроки французского».

Больше всего на свете Анна боялась войны. Нередко по ночам врывалась в родительскую спальню и кричала, что опять снилась бомбежка. Подробно описывала немецких большеглазых пилотов, то, как они сверяются с картами и сбрасывают бомбы, напоминающие колпачки фломастеров. Воющую женщину, оставившую дома грудного ребенка и попавшую в облаву. Оторванную ногу в чулке и нарядной туфле. Крупного мужчину, танцующего в петле. Окоп, устланный молодыми неподвижными телами. Запах крови, горящего человеческого жира и яблок, испеченных прямо на дереве.

Папа отпаивал ее водой, укрывал, качал, искал хорошего психолога. Мама считала, и так пройдет, но тот не унимался и однажды все-таки получил ответ на свой вопрос. Один военный хирург, прошедший и Афганистан, и войну в Югославии, объяснил происходящее на пальцах:

– В Библии на этот счет есть замечательная фраза: «Отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина». Так вот, существует непреднамеренная и даже неосознанная семейная передача, этакая кубышка памяти, куда родители, деды, свояки складывают собственные страхи и пережитые ужасы, а чувствительные дети получают к ней доступ. От этого никуда не деться. В любой семье дети и собаки знают все.

– Что же нам делать?

– А что ты можешь сделать? Просто будь рядом.

На все праздники ездили к бабушке Марии и дедушке Василию. На каждую Пасху, Троицу, Спас и Рождество. Благо недалеко, двадцать минут на автобусе.

Калитка привычно заедала, и чтобы ее открыть, следовало хорошенько напрячь плечо. Орех дежурно дремал, дворняга лязгала то зубами, то цепью и лаяла на приземистый колодец с крепко пристегнутым ведром. Заниженная скамейка для любования фиалками и сциллами сползала к весне краской. Дальше шла нитка идеально выстиранного белья, размороженные сугробы, сытный запах пирогов. Дровник с березовыми и фруктовыми поленьями. Куст барбариса с веснушками засохших ягод. Огород, обрывающийся лягушачьим прудом. Озабоченно цокающие куры и, наконец, массивная сенная дверь со счесанным до десен веником в углу. Дедушкино радостное: «Маруся, дети пришли!»

Как правило, они приезжали к завтраку, трижды целовались, мыли в «Мойдодыре» подтаявшим «Земляничным» руки и промокали их рельефным полотенцем, напоминающим вафли из электрической вафельницы. Шумно рассаживались. Бабушка с гордостью выставляла эластичный холодец, а из печи – упревшие котлеты. Бутылку ягодного вина. Садилась в углу, чтобы в любой момент заменить упавшую вилку, подать баночку свекольного хрена или крупную водянистую соль. Интересовалась новостями. Вытирала уголком фартука глаза. Расспрашивала об оценках, уроках музыки и поклоннике с разбойничьей фамилией Варава. Дед садился во главе стола, суетливо поднимал первую рюмку, выливая содержимое в длинное морщинистое горло, и приговаривал: «Господи, как хорошо жить на земле!»