Чтение онлайн

Таким образом, Борман мог не сомневаться, что любые его критические замечания в адрес существовавшего [205] устройства — шла ли речь о размерах заработной платы, пенсионного обеспечения или о должностных обязанностях государственных служащих — будут благосклонно восприняты фюрером. Теперь рейхсляйтера партии не устраивало просто хорошее выполнение человеком порученной работы. Следующий шаг — потребовать от немца почти религиозного почитания нацистской идеологии. Борман издал инструкцию, согласно которой всякого, кто не разделял принципов нацизма на словах и на деле, следовало уволить. (Это положение было возведено в ранг закона в июле 1938 года, когда Гитлер подписал указ, гласивший: «Служащие, в деятельности которых третий рейх более не нуждается, подлежат увольнению».)

С другой стороны, Борман, формируя мощный партийный аппарат, принимал к себе на службу тех, кого только что изгнал с государственных постов. Из бывших специалистов министерства юстиции он образовал в бюро Гесса Отдел III, занимавшийся проблемами законодательства, а в политическом отделе (Отдел II, ведавший также архивами личных дел членов НСДАП) создал группу государственного управления. Казалось бы, это могло ослабить его позиции — ведь он раздувал штат ненавидимых Гитлером чиновников, дублировавших работу правительства... Но Борман умело и своевременно сделал упреждающий выпад: он пожаловался фюреру, что вынужден брать на себя невообразимую массу дел, которым недалекие и нерасторопные министерские чинуши Фрика не уделяют должного внимания! Естественно, Гитлер в конце концов внял тем, кто критиковал Фрика, и сместил его с занимаемого поста{30}. [206]

В сентябре 1938 года рейхсляйтеры были поражены шквалом громких почестей, которыми фюрер вдруг стал одаривать этого человека. Они не поняли сути произошедших перемен: Гитлер укрепил свою абсолютную власть, и институт рейхсляйтеров стал для него бесполезным пережитком прошлого. Отныне ему нужны были только беззаветно преданные, подобострастно-покорные последователи, для которых ни одно поручение фюрера не могло быть ни слишком простым, ни слишком сложным, ни слишком необычным, ни слишком неприятным. Приказ фюрера — единственно верный путь, и ради достижения поставленной цели надлежит проявить все мыслимое рвение, а если потребуется — даже немыслимое. Безусловно, в ближайшем окружении Гитлера в полной мере таковым сумел показать себя только тонкий психолог и гениальный бюрократ Борман: верным, надежным, покорным, услужливым, обладающим замечательной практической сметкой и готовым отбросить всякую щепетильность, если это необходимо для исполнения приказа.

Гитлер не раз отмечал, что Борман — единственный в его окружении человек, который ничего не забывает. Он доверял ему более, чем другим, даже в личных делах — а фюрер ревниво оберегал свои тайны и был чрезвычайно щепетилен в вопросах, затрагивавших его происхождение, прошлое, знакомства и отношения с женщинами. «Люди не должны знать, каков я на самом деле, откуда я взялся и из какой семьи происхожу», — говорил он своему племяннику Патрику Гитлеру.

Борман был посвящен во все тонкости этих проблем, ибо именно ему фюрер доверил заметать нежелательные следы прошлого и следить за тем, чтобы все аспекты его личной жизни подавались в нужном свете. 12 марта 1938 года, перейдя границу Австрии (во время аншлюса), Гитлер даже не остановился возле [207] дома, в котором родился. Тем не менее дом надлежало бережно сохранить, и Борману было приказано выкупить его вместе с расположенным на первом этаже рестораном, поскольку соседство пьяных орд выглядело бы кощунственно. Владельцы, братья Поммер, хорошо сознавали, какого рода недвижимость оказалась в их руках, и постарались как можно выше взвинтить цену. К тому времени они добились солидного положения в обществе и состояли в нацистской партии, но агентам Бормана удалось обнаружить наличие евреев в числе их предков. Тем не менее Борман заплатил им сто пятьдесят тысяч марок — превосходная цена за старую постройку в отнюдь не престижном районе. Сделка состоялась в мае, и дом перешел в собственность... Мартина Бормана! Гитлер не хотел, чтобы дом был как-то связан с его именем или зарегистрирован на балансе НСДАП, ибо со временем это могло бы вызвать у кого-нибудь ненужный интерес или сомнения в законности его прав на обладание оным.

Дом отца Гитлера в Леондинге (на южной окраине Линца), купленный в 1899 году, также перешел под опеку Бормана, которому предстояло многое сделать в Линце. Фюрер вознамерился превратить город, в котором прошли его школьные годы, в «новую жемчужину Дуная». К реализации этих великих замыслов привлекли цвет архитекторов третьего рейха — Германа Гесслера, Родерика Фика и Альберта Шпеера. Гитлер собственноручно готовил эскизы представительских зданий. Средства на работы шли, естественно, из фонда Бормана, откуда, по распоряжению фюрера, финансировались и затраты на собрание картин для городского музея изобразительного искусства.

Но были и такие детали, о которых жителям Линца помнить не следовало: например, об истории амурных похождений отца фюрера, трижды женатого [208] Алоиза Гитлера. Еще были живы члены достаточно респектабельных семей из пригорода Шпиталь, которые могли бы поведать кое-что о семейных тайнах. После аншлюса особенно рьяные журналисты попытались «раскопать» сенсационные материалы, но им вообще запретили что-либо публиковать.

Однажды Гитлеру сообщили, что на одном из домов в Шпитале, где в юности он действительно прожил некоторое время у своего дяди, появилась мемориальная табличка. Взбешенный, Гитлер первым делом позвонил Борману и, шипя от злости, приказал немедленно снять табличку и принять меры к тому, чтобы его имя никогда не упоминалось в связи с этой деревней.

В последний раз Гитлер виделся со своими знакомыми из Шпиталя в 1918 году во время отпуска. Начав политическую карьеру, он стал отдаляться от свидетелей своего прошлого. Чем успешнее шли его дела, тем больше становилась пропасть между ним и его родственниками. Гитлер считал контроль за своими родственниками особенно тонким и конфиденциальным делом, ибо стремился, чтобы люди как можно реже вспоминали об их существовании.

Религия, основанная на доброте, милосердии и вере в Бога, противоречила стремлениям диктатора, который не желал ограничивать себя какими-либо принципами. Впрочем, притеснению христиан находились и иные причины. Для фанатичных антисемитов непростимый грех христианства состоял уже в том, что корнями своими оно уходило в иудаизм. Да и среди бесхитростных христиан бытовало убеждение, что «евреи распяли нашего спасителя». Борман не придавал особого значения всей этой аргументации, ибо он вообще не давал себе труда задуматься над [209] причинами своей ненависти к евреям. Достаточно было бесконечно повторявшегося, словно заклинание кружащего в магическом танце тибетского монаха, партийного лозунга «Евреи — вот причина наших несчастий».

Как партийный функционер, вышедший из самых низов, он хорошо знал и поддерживал все выдвинутые против евреев обвинения: «вшивые торгаши с Востока», «еврейские эксплуататоры с Уолл-стрит», сионисты и ассимилированные евреи либеральной партии, Талмуд и учение Карла Маркса, — абсурдное нагромождение, призванное доказать существование некоего всееврейского заговора с целью захвата мирового господства. Бормана не интересовало «научное обоснование» расовой политики нацистского режима. Все, что Мартин знал о расах, он почерпнул из «Штурмер» и «Фелькишер беобахтер». О своей принадлежности к антисемитской организации (в начале двадцатых годов) он упоминал в анкетах лишь для того, чтобы подтвердить свой статус «старого борца». Впервые Борман соприкоснулся с практикой нацистского расизма, когда понадобилось принять меры, чтобы помешать евреям менять фамилии (одновременно возникла сопутствующая проблема: как быть с «арийцами», фамилии которых походили на еврейские?).

Во многих (особенно крестьянских) семьях, в «чистоте» немецкой крови которых сомневаться не приходилось, сохранилась давняя христианская традиция нарекать детей именами из Ветхого Завета. Следовало ли заранее оградить их от подозрения в принадлежности к племени «детей израилевых»? Истинный прагматик и прожженный бюрократ, Борман сразу предложил соответствующий способ: узаконить правило, согласно которому в личных документах каждого еврея к имени надлежало добавить обязательное дополнительное имя, в качестве которого он предложил использовать [210] «Ид» — от названия еврейского языка идиш{31}.

Следует отметить, что до войны антисемитская деятельность Бормана была не столь заметной по сравнению с «вершениями» некоторых других нацистских лидеров: в проведении этой кампании Борман, верный правилу «всегда держаться в тени», оставил сомнительную громкую славу своему другу Гиммлеру и его тайной полиции гестапо, долгое время умело скрывавших свою непопулярную деятельность за завесой полной секретности. Борман вновь активно включился в дело лишь после того, как обнаружил лазейку, которая позволяла евреям ускользнуть от пресса антисемитского законодательства: он вдруг осознал, что правительственные чиновники по-прежнему обращаются за помощью к еврейским докторам и покупают лекарства у еврейских фармацевтов. Рейхсляйтера НСДАП более всего шокировало то, что государство косвенно обеспечивало последним субсидии в виде компенсаций, выдаваемых служащим на лечение. Министр внутренних дел немедленно выпустил приказ о запрещении финансирования евреев за счет средств налогоплательщиков. В этот всеобъемлющий список попали даже еврейские похоронные агентства.

Борман не участвовал в погромах и расправах над евреями. Однако невозможно поверить, будто он ничего не знал о подробностях «спонтанных» акций (нет сомнений, что в действительности они были заранее спланированы и продуманы до мельчайших деталей). [211] Непосредственными исполнителями этих преступлений были члены СА, СС и группы политических лидеров, нарядившиеся в одежды уличных хулиганов. Геббельс, Гиммлер и ставший впоследствии шефом службы безопасности Рейнхард Гейдрих плели паутину террора с ведома Гитлера, без согласия которого они никогда не решились бы на осуществление «операций», заставивших мир содрогнуться от ужаса. Другими словами, «левая рука» Гитлера — Борман обрел все атрибуты «правой руки» несколько позже — была хорошо осведомлена об этих планах{32}.