Чтение онлайн

Он лежал там, обложенный со всех сторон кусками льда величиною с кулак, — будто огромная рыбина на разделочной доске. В кресле по соседству отдыхал утомленный, всклокоченный детина — капитан Боукер собственной персоной. В углу, на расстоянии вытянутой руки, стояло ружье. Ихтиолог Хиггинс, склонившись над распростертым телом доктора, колдовал над неким химическим прибором: лохань с каким-то желтым составом вроде припарки для компрессов, эластичный пузырь вроде клизмы и гибкий шланг с железным наконечником, откуда струились клубы желтоватого пара. На столике у стены стояла бутылка с эликсиром — очевидно, Хиггинсу все-таки удалось ее уберечь от падения.

Хиггинс окутал тело доктора рукотворным желтым туманом и, оттянув ему веки, впрыснул парообразную субстанцию прямо ему в глаза. Надо заметить, воздух в комнате тоже имел желтоватый оттенок «горохового супа» — одного из самых зловредных лондонских туманов. Тело Нарбондо дернулось в скрутившей хребет судороге, он что-то выкрикнул — что именно, я не смог разобрать, — приподнялся, опершись на локти, и принялся шарить вокруг вытаращенными, безумными глазами. Через несколько секунд взгляд его стал спокойным и осмысленным. Доктор заметил бутылочку эликсира, потянулся к ней, откупорил дрожащей рукой и опрокинул в себя половину содержимого, потом быстро посмотрел в окно — я отпрянул, едва не свалившись в траву. Бессознательная реакция: разглядеть нас среди тумана и темноты он все равно не смог бы.

Что предпринять, вот вопрос. Куда делся Сент-Ив? Убит? Или лежит, связанный, где-нибудь внутри? Более чем вероятно. Этим деятелям сейчас не до ценного заложника. Я ткнул Хасбро в бок локтем и кивнул вдоль темной дощатой стены хранилища, предлагая двигаться дальше: мне казалось, что причин медлить с вызволением отсюда Сент-Ива нет. Но Хасбро буквально прилип к окну и в ответ только покачал головой: то, что происходило в комнате, сейчас было важнее.

Я посмотрел в окно: доктор — Фрост или Нарбондо, выбирайте на свой вкус, — уже сидел на столе и медленно-медленно, будто позвонки его шеи нуждались в капле машинного масла, поворачивал голову. При желании даже можно было вообразить сопровождающий движение скрип. С лица доктора не сходило изумленное выражение, ужас соперничал с замешательством. Он явно мучился какой-то проблемой и прилагал колоссальные усилия к ее преодолению. Придя к какому-то решению, он соскользнул на пол и встал к нам спиною, покачиваясь и держась руками за край стола. Потом поднял кусок льда и прижал к груди плавным, исполненным смысла жестом: даже в тот момент я отметил его утонченность.

Хиггинс хлопотал вокруг него, как курица-несушка. Положил ладонь на руку Нарбондо, но тот так резко стряхнул ее, что сам чуть было не опрокинулся, и сохранил равновесие, только схватившись за край стола. Медленно повернулся, отпустил стол и нерешительно, маленькими шажками, как сходящий с постамента каменный памятник, двинулся к парусиновому занавесу. Три коротких шага, и он рухнул лицом вниз на пол, где и остался лежать без всякого движения. Капитан Боукер лениво поднялся из кресла с видом человека, которому глубоко плевать на всех упавших докторов в мире, и потащился туда, где отчаянно суетился, выкрикивая бессмысленные указания, Хиггинс. С коротким «Отвали!» капитан отпихнул его к стене, поднял Нарбондо на руки и водрузил на прежнее место, а академик-ренегат принялся торопливо собирать и складывать на стол рассыпанные по полу куски льда.

— Не действует! — стонал Хиггинс, попутно растирая ладонью лоб. — Мне позарез нужны эти тетради. Я в шаге от успеха!

— Скукотища, — парировал капитан. — По мне, выкуп за машину куда как надежнее. Вот заплатят — и я сразу в Париж, так-то. А этот твой дружок пусть хоть сгниет, если ему охота. Ну-ка, давай сюда остатки лексира. Нынче ночью они ему ни к чему.

Произнося эти слова, капитан отвернулся от Хиггинса, а тот поспешно спрятал за спину бутылку с эликсиром: занавес приподнялся и в каморку вошли Уиллис Пьюл (с ухмылкой проказливого ребенка) и его мать (с револьвером в руке). Сын нес зловещий черный саквояж вроде тех, какими пользуются хирурги.

Капитан Боукер, надо отдать ему должное, отреагировал молниеносно. Должно быть, он краем глаза заметил вошедших, поскольку, проворно развернувшись, нанес Уиллу сокрушительный удар в ухо, чем временно лишил его способности соображать (если это выражение применительно к слабоумным), и кинулся к ружью. Но миссис Пьюл действовала молниеносно, как гремучая змея или кобра, — она одним движением воткнула ствол револьвера в округлое брюхо капитана, едва не утопив его в мягкой плоти целиком. Раздавшийся выстрел был едва слышен — жировой слой в теле жертвы выполнил функцию глушителя. Да, у капитана был шанс: если бы он изначально устремился к своему ружью, то, может быть, и успел бы остановить ядовитую гадину… А теперь ему ценой немалых усилий удалось лишь сбить миссис Пьюл с ног. Бесшумно разевая рот, капитан выронил уже бесполезное ружье, схватился за живот и плавным движением балерины осел на пол, где и остался лежать.

То была самая безжалостная расправа из всех, какие я видел, — а я повидал на своем веку немало кровавых драм. Миссис Пьюл развернулась и направила револьвер на Хиггинса, который еще при появлении незваных гостей отступил к занавесу с намерением улизнуть. Но не тут-то было: все еще сидевший на полу Уилл выбросил руку в сторону и подсек ею ихтиолога, и тот рухнул головой вперед и затих, будто стреляли именно в него. Пьюл тут же забрался к нему на спину, уселся верхом и, истерически хохоча и покрикивая: «Лошадка! Лошадка!» — принялся тыкать пальцем старику в поясницу, стараясь пощекотать, как ни странно это звучит, а потом начал отвешивать оплеухи ладонью с широко растопыренными пальцами. «Вот тебе! Вот тебе! Вот тебе!» — заливался он, словно в приступе безудержной икоты.

Миссис Пьюл не упустила свой шанс влепить сыну увесистый подзатыльник и крикнуть: «Веди себя прилично!» — вот только теперь эти ее слова не возымели на Пьюла никакого действия. И любящей мамаше пришлось прибегнуть к тактике выкручивания ушей. Эта катавасия продолжалась, должно быть, секунд двадцать: Хиггинс мотал пострадавшей головой, Уиллис увлеченно драл его за уши и за волосы, а мать самозабвенно лупила сына по темечку, — и оба вопили, заглушая друг друга. Наконец миссис Пьюл схватила отпрыска за кудри и дернула так, что тот с воем опрокинулся на спину, дав Хиггинсу шанс вскочить на четвереньки и рвануть к парусине. Пропитанные свежей кровью бинты спали с его головы и грязными петлями повисли на плечах.

Далеко он, однако, не ушел: Хиггинса быстренько схватили за ноги и втянули назад, одним рывком подняли, усадили в кресло покойного капитана Боукера и скрутили по рукам и ногам снятыми с капитана же подтяжками.

И вот тогда я заметил краем глаза какое-то движение в дальнем конце хранилища. Там кто-то был, я совершенно в этом уверен. Кто-то бродил по закоулкам склада, но, заслышав выстрел и шум последующей возни, вышел на открытое пространство. Но, вероятно, заметив в окне наши с Хасбро вытянутые физиономии, неизвестный скрылся, заключив, что серьезных причин для волнения у него нет. Причем проделал он это с поразительной скоростью: когда я пихнул локтем Хасбро, привлекая его внимание к незнакомцу, того и след простыл. Впрочем, выслеживать его смысла не было: кто бы там ни прятался, к числу наших недругов он точно не принадлежал, ведь все они собрались перед нами, как в витрине. Помню, в тот момент у меня промелькнула мысль, что этот тип просто ждет естественной кульминации событий и появится на импровизированной сцене, когда вся грязная работа будет проделана.

Все это время Нарбондо мирно покоился на льду, неподвижный и, кажется, полностью оледеневший. По-видимому, эта черная фигура только сейчас бросилась Уиллису в глаза: Пьюл робко придвинулся ближе, глянул в лицо доктору и от страха побелел сам. Даже в своем глубоком, невозможном ледяном сне Нарбондо наводил ужас на бедняжку Уилла! И вот, будто по сигналу, доктор вздрогнул в своем холодном забытье и что-то пробормотал; Пьюл в ужасе отпрянул назад, привалился к дальней стене, вжался в нее и застыл, обхватив себя руками и задрав ногу на манер фламинго, — он словно одновременно хотел и свернуться в комочек, и иметь возможность удрать, если потребуется.

Миссис Пьюл всплеснула руками, подлетела к сыну и, трепеща ресницами, принялась увещевать свое великовозрастное дитя: она долго гладила его по голове с тошнотворным сюсюканьем, однако же взведенного револьвера из руки не выпустила. По пути, перешагивая через неуклюже разбросанные ноги мертвого Боукера, она оскользнулась в успевшей натечь лужице крови и устояла на ногах, только схватившись за лацкан пиджака Уиллиса. Прервав свое дурашливое воркование, миссис Пьюл смачно выругалась и преспокойно вытерла подошву туфли о сорочку капитана. Может, Хасбро со своего места не видел этой последней детали, но от меня она не укрылась — и, должен признаться, повергла в ужас, тем более что жуткая женщина не замедлила вернуться к сыну, величая его «потеряшкой», «бедным несмышленышем», «птенчиком» и всяческими иными ласкательными прозвищами. Я же не мог оторвать взгляда от украсивших рубаху капитана новых кровавых следов, оставленных туфлей этой лицемерки. Мне вдруг сделалось дурно, и я посмотрел на Хасбро: интересно, удалось ли ему сохранить привычную невозмутимость? Отвратительная сцена проняла и его, — на лице верного слуги Сент-Ива изумление боролось с глубоким отвращением; похоже, ничто человеческое и ему не чуждо.