Чтение онлайн

В одном Тея оказалась права: Марвин был монохромен, но вот в том, что касается «спасителя», Купер изрядно сомневался. Он посмотрел вдаль, туда, где над пылающими башнями среди голубых облаков мерцало оранжевое зарево. Марвин ведь собирается отвести его туда? Теперь он отчетливо слышал плач. Голос принадлежал женщине.

Тея зевнула. Царица Ядов, Леди Ля Джокондетт и чертова сука, угробившая Куперу это синее, будто фингал, утро, вытянулась в полный рост и позевывала, словно кошка, разлегшаяся на нагретом солнышком камне.

– Джентльмены, я бы с радостью позволила вам сколько угодно наслаждаться моим гостеприимством, будь у нас на то время, но его-то, к сожалению, и нет. Хотелось бы увидеть, как вы сольетесь в объятиях, как того, очевидно, требует ваша природа. Но бледный бродяга приближается, и он вовсе не будет этому рад, а потому любовь должна уступить обстоятельствам.

Она указала на распахнутое окно, вновь принимая вид радушной хозяйки. Губы ее изогнулись в кроткой улыбке.

– Простите, что я вас так подгоняю, но ваша безопасность для меня важнее всего.

Купер скосил глаза и попытался всецело сосредоточиться на башнях «Оттока». «Зов ко всему шаманическому», – так, кажется, говорила Тея. Он попытался откликнуться на этот зов. Марвин называл своих повелителей владыками небес, а не личами. А еще он говорил, что они – шаманы.

Что ж, это успокаивало. Всегда нужно идти вперед, хочешь ты того или нет. Купер решил, что, если ему удастся найти рыдающую женщину, он постарается ее утешить. Возможно, там он найдет и ответы.

Марвин ретировался к окну, увлекая за собой Купера. На другом берегу канала под стенами Ля Джокондетт были разбросаны тела Мертвых Парней и Погребальных Девок, подобные тельцам мотыльков-однодневок, чей срок выходит к утру. Рука об руку Купер и Марвин выбрались наружу и растворились в лазурном рассвете.

Пурити Клу сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, ведь существовала вероятность, что ей удалось обнаружить потайной ход возле покоев Ффлэна. Никому – абсолютно никому – не дозволялось подниматься на верхние уровни Пти-Малайзон без личного разрешения князя, и Пурити не имела никакой возможности заранее узнать, было ли в результате его отсутствия число преторианцев, патрулирующих окрестности апартаментов, сокращено или же, напротив, увеличено. К тому моменту, когда рассвет озарил белокаменный коридор, тем самым лишив ее укрытия, Пурити уже не смогла бы притвориться, будто просто бесцельно гуляет: вдоль одной стены тянулся ряд огромных окон, выходивших на Рощу Сердца. Пока ее коснулись лишь первые робкие лучи, позволяя разглядеть могучий первобытный лес, укрытый возведенным над ним Куполом.

Роща Сердца являла собой нечто большее, нежели просто заповедник дикой природы, и, когда благодаря власти рассвета, изгнавшего ночь, стали различимыми кроны деревьев, Пурити охватило предчувствие – под пологом практически непроходимых зарослей таилась история Неоглашенграда, накопленная им за бессчетные тысячи лет; одни только размеры этого места потрясали своей необъятностью, ведь конструкции из стекла и металла, образовывавшие Купол, в своей верхней точке были скрыты завесой плотных облаков. На глазах девушки над кронами закружили стаи птиц, поднимаясь над утренним туманом с раскатистыми криками. Бледно-зеленое стекло Купола частично поглощало солнечный свет.

Пурити поправила тяжелый преторианский шлем, позаимствованный в одной из периферийных оружейных, и напомнила себе, что не впервой ей нарушать порядки и совершать безрассудные поступки. Вот только если бы еще шлем все время не сползал на глаза – чертова штука постоянно грозила либо потерей равновесия, либо расквашенным носом. Должно быть, так она мстила за то, что ее украли; преторианские шлемы, отделанные платиной и украшенные плюмажами, покрывали многочисленные слои заклинаний – хотя почти все они, как надеялась Клу, сейчас мирно спали, если не считать отворяющих чар, позволивших ей проскользнуть в Пти-Малайзон и до сих пор не поднять тревогу.

Замок оружейной Пурити вскрыла без особых проблем – еще одно умение из освоенных ею за время регулярных и негласно одобряемых попыток бунта. В данном случае она обучалась под руководством работающего на «Отток» шулера, с которым флиртовала целых две недели. Он так мило встряхивал своими имбирного цвета кудряшками и обладал столь обезоруживающей улыбкой, что Пурити даже позволила ему первому подобрать отмычку и к замку иного рода.

Щеки Клу порозовели при воспоминании о его пальцах, так старательно искавших путь к тем местам, где им не подобало находиться. «Как же его звали? – попыталась припомнить она. – Я чудовище».

Разумеется, она представилась ему ложным именем, иначе бы ее в ту же секунду похитили ради выкупа. Благодаря своей умственной неполноценности все эти культисты оказывались для нее просто игрушкой на один раз, зато на своем полном жестокости и неприятия смерти пути они обретали весьма интригующие навыки.

Еще несколько минут она сражалась со шлемом. Быть может, стоило подсунуть что-нибудь мягкое между собственным лбом и его поверхностью, чтобы он наконец перестал сползать и позволил ей продолжить запретное предприятие. Она огляделась в надежде подыскать хоть что-то, но если что и можно было использовать в качестве подкладки, так только надетое на ней платье да чулки.

«Что ж, сойдут и они».

Пурити прислонилась спиной к стене и, скрипя зубами от стараний не потревожить шлем на голове, начала стаскивать с себя чулки. Украшенные драгоценными камнями лимонножелтые туфельки проблем не доставили, а вот чтобы довершить начатое, ей пришлось изогнуться, словно старому алкоголику, выблевывающему внутренности. И только раздевшись, она сообразила, что от столь воздушной ткани проку будет мало. Пурити приподняла шлем на пару дюймов и, удерживая его одной рукой, запихала чулки по обе стороны головы; когда она вновь опустила шлем на брови, тот все же не царапал ее скальп так сильно, как прежде, но устойчивости у него не прибавилось. Пурити вздохнула и побрела к преграждавшей ей путь белой овальной двери.

За ней лежали личные покои князя, высеченные из редчайшего белого камня миллиардника так, чтобы напоминать ветви Рощи Сердца. Только самому князю, а также лордам и леди Невоспетых, дозволялось заходить внутрь – Пурити тщетно пыталась найти хотя бы одну служанку, убиравшую в апартаментах повелителя Неоглашенграда, но, похоже, ни единая душа из тех, кто населял Купол, никогда не поднималась выше третьего уровня Малайзон. А она уже стояла на шестом, с чулками, намотавшимися на уши, и краденым преторианским шлемом, болтавшимся на ее голове.

«Охохонюшки, Пурити, глупая, что же ты творишь?»

Впрочем, на это оскорбление в собственный же адрес было легко ответить: «Я сыта по горло пленом, и если мне не удается выбраться из Купола, то я, черт побери, хотя бы выведаю все его секреты». Она властно кивнула самой себе, и шлем едва не раздробил ей переносицу. Девушка вскрикнула и тут же испуганно сжалась.

Чтобы успокоить нервы, прежде чем открыть дверь, Пурити Клу напомнила себе о том, что накопила изрядный опыт в нарушении всех мыслимых правил. Она перебирала в уме все свои прошлые выходки так, словно читала мантру отваги, пересчитывала многочисленные причины, подвигшие ее на преступление против властителя этого мира, – пускай тот и исчез. Ей было всего десять, когда она нашла потайную дверь, ведущую из кабинета барона Клу в комнатку, где тот предавался пороку, – отец был горд донельзя. Когда она выдала себя за своего брата Помероя, присоединившись к рыцарскому турниру, в котором могли принимать участие только мужчины, и менее чем за пятнадцать секунд сшибла Эразма Фен-Бея с коня, папочка, конечно, встревожился, но почти не скрывал своей радости – и баронессе не оставалось ничего иного, кроме как смириться с унижением и присоединиться к мужниному добросердечному подшучиванию над графом и доктором Фен-Беев, пока последний занимался сломанными ребрами бедного Эразма. В возрасте шестнадцати лет, когда Пурити Клу была впервые представлена почтенному обществу, все поместье гордилось ее точеной фигуркой и забранными в косу золотыми локонами. Но когда она прошлась не опираясь, как подобает, на руку брата, а поддерживаемая парочкой прожженных ловеласов – каждый сжимал в своей лапе одну из ладошек милого дитяти, – даже барон оскорбился.