Чтение онлайн

Дигна, Рабн, Гхрейбг, Фиолла, Уин Фарад – вот имена королев, которым только за этот век по той или иной причине так и не удалось пережить собственной коронации. Особенно громко в ее голове звучало именно последнее имя – ее сестра, старшая сестра, посвятившая каждый день своей жизни тренировкам, чтобы стать лучшей из всех королев. И все же парламент проголосовал против нее. Об их решении ей сообщили клювы и когти птиц, круживших над Старым Крестом.

Бедняжка Уин Фарад, мечтавшая стать королевой, но ставшая разорванным на лоскуты трупом! Прама Рамей. Экология власти

Тэм бежал через лес, чувствуя, что что-то не так. Утренние лучи проникали сквозь листву, окрашивая мир в желтоватозеленые тона, но свет не был болезненным или переменчивым, свойственным небу, раскинувшемуся над Неоглашенградом. Взметнувшись в воздух, он посмотрел на свою руку, когда та схватилась за ветвь, а потом и на вторую, когда он перелетел на следующее дерево, – с руками тоже творилось неладное. Вместо своих изящных пальцев музыканта Тэм увидел бирюзовые когти, вонзающиеся в кору и испачканные мутным древесным соком.

«Так и должно быть, – подумал Тэм, – это же воспоминания Лалловё».

Окружающий пейзаж тут же изменился – вспышка света, ярче любого из солнц, и Тэм внезапно очутился в теле ребенка, смотревшего на женщину с золотисто-каштановыми кудрявыми волосами и мечтательным выражением лица. Это была она – Цикатрикс, но не тот эрзац химеры, в который теперь превратилась, а та, какой была до того, как изуродовала свое тело, впустив в него машину. Вот какой запомнила мать Лалловё – чарующей и если не красавицей, то как минимум элегантной и миловидной. Голову королевы украшал неувядающий венок из лиловоцветной пуэрарии. Платье ее было пошито из простого хлопка, но в том, как оно подчеркивало небольшие великолепные груди Цикатрикс, угадывалась рука настоящего мастера. На обнаженном плече королева носила бронзовый обруч, из которого в воспоминаниях Лалловё вырвалось облачко белого пара. Оно тут же умчалось прочь, унесенное легким ветерком, всегда овевавшим их дом, и вскоре исчезло, но Тэм ощутил болезненный укол, пронзивший сердце его госпожи.

«Так, значит, это началось уже тогда, – подумал он. – Но почему я здесь? Не помню».

– Мама, расскажи еще раз об убыстрении, – попросила девочка-брюнетка, улегшаяся по другой бок королевы. До этого Тэм не замечал Альмондины, и скорее всего, потому, что Лалловё либо не запомнила этого, либо же предпочла забыть то, что предшествовало разговору.

– Мам, а почему мы – Третьи люди? – произнесли губы Тэма. – Ведь мы же стары, словно само время?

Маленькая Лалловё лежала, обложившись со всех сторон подушками, на сгибе руки матери. Тени фей скользили на самом краю ее зрения – она их почти не запомнила, а потому их почти невозможно было рассмотреть. Тэм постарался сосредоточиться: умение фей обмениваться воспоминаниями было сложным мастерством, требовавшим значительной концентрации и подобным сну в своей ускользающей логике. Гостю слишком просто было сбиться со следа и еще проще забыть, как пересечь границу между прошлым и настоящим.

Королева царапнула младшую дочь янтарным ногтем.

– Наш народ существовал всегда, Лолли, но не всегда жил. В самом начале мы были неизменными и медлительными, словно ледник; не такими бессмертными и могущественными, как Первые люди, – скорее подобными деревьям или же валунам, обнаженным рекой. Прекрасными и неподвижными. Недвижимыми. И лишь только на заре Третьих людей мы впервые сумели оглядеться и увидеть самих себя.

– Хочу быть идеальной, – заныла Альмондина, прижимаясь к маме. – Хочу, чтобы мы жили с самого начала, до человечества.

– Нет ничего плохого в том, чтобы быть идеальной, маленький мой кошмар. Но ты заблуждаешься. – Королева покачала головой и проводила взглядом очередное облачко пара. – Мы предшествуем человечеству не более, чем воздух предшествует ветру, – наша история начинается с того дня, когда мы пришли в движение. Вместе с ними. Конфликт между человечеством и феями составляет и их историю, и нашу.

Лолли посасывала засахаренный хвост ящерицы, стачивая сладкие чешуйки крохотными острыми зубками.

– Так для этого мы ожили? Ради человечества?

– Убыстрились, – поправила королева. – Рождение человечества убыстрило нас, и тогда мы начали жить. Мы утратили свою вечную чистоту, заразившись человеческой страстью до вражды и греха. Если бы только мы могли вернуть себе былую неподвижность, возможно, сумели бы вновь обрести и утраченную непорочность. Но может быть, и нет, может быть, теперь единственный выход для нас – не останавливаться; словно танцор, вышедший на сцену. – Королева подняла одну ногу; ее любовь к танцам была общеизвестна. – Это путь ваших праматерей. Кто знает, куда заведет нас хаос прогресса?

– Не понимаю, – произнесла Лалловё своим сладким голоском, а вовсе не Тэм. – Разве мы куда-то идем?

Танцующая королева крепко прижала к себе обеих дочерей, так, что их носы соприкоснулись.

– Время покажет, мои кровавые ангелочки.

К реальности Тэма вернула звонкая пощечина. Лицо уже взрослой Лалловё повисло буквально в паре дюймов от его глаз и вовсе не выражало радости.

– Тэм! – проворчала она. – У меня нет целого дня впереди, чтобы объяснить тебе задачу. Соберись.

– Разумеется, госпожа. Смиренно прошу простить. – Тэм старался не смотреть ей в глаза; слишком свежи были в его голове ее воспоминания.

Но Лалловё уже возвратилась на свою кушетку – эта женщина никогда не оставалась стоять, если могла присесть, и никогда не сидела, если могла прилечь, – и теперь изучала исписанный чернилами пергамент. Она расстелила письмо на коленях, лишь украдкой посматривая по сторонам.

Как и всегда, послание Цикатрикс содержало лишь обрывочную информацию. Строчки цифр и букв, которые Лалловё не доверила бы ничьим рукам, даже Тэма. Он должен был запомнить их наизусть, и никак иначе.

«Зачем матери понадобилась монета?» – мысленно спросила она себя и тут же сама подобрала наиболее вероятный ответ.

– Использует для создания диода, конечно же, – объяснила Лалловё несуществующему собеседнику, роль которого великолепно освоил Тэм. – Диод для нового вивизистора. Неужели она и в самом деле все это время сплавляла воедино магию и технологии десятка разных миров? При других обстоятельствах я бы ни за что не поверила в этакую дребедень, но мы живем в годину безумия, и приходится полагаться на безумную логику.

Лалловё протянула руку, и Тэм подошел ближе. Но госпожа тут же отстранилась, и он отступил. На его лисьем лице не отразилось никаких эмоций.

– Она хочет, чтобы я сделала его? Но как? – Маркиза задумалась над значением монеты и предыдущего письма Цикатрикс о человеке. – Шипы и время, Тэм! Как думаешь, стоит выбрать орла?

– Эм-м? Пардон, госпожа?

– Или все же решку. И зависит ли что-то от штампа на монете? От этого в симпатическом колдовстве многое может измениться. А может, и нет. Или и вовсе привести к катастрофе. – Маркиза постучала когтями по пергаменту, и ее прекрасное лицо задумчиво нахмурилось. – Полагаю, происхождение используемых материалов не менее важно для функционирования вивизистора, нежели гениальность его устройства, хотя, возможно, я и пытаюсь перемудрить. Или напротив, чего-то не замечаю. Как же меня все это бесит; так много путеводных нитей, но все они лживы, словно обещания Силии!