Чтение онлайн

Вот уперся во что-то. Потрогал руками – стена.

Попутчики шепчут:

– Разбегись – и лбом. Пробьешь. Вон ты какой большой и сильный.

Мне приятно это слышать о себе.

Разбежался и – тресь! Стену не пробил, но сам чуть не помер.

Полежал немного, отошел.

Плюнул на этих советчиков и стал проход в стене искать.

Осторожно и не спеша.

И нашел.

Миновал стену и снова вперед. Тут же опять появились попутчики. И даже подняли меня на руки и понесли. Зачем, непонятно. Сил у меня полно. Ноги ходят.

Но ехать – не идти.

Решил, раз сами захотели, пусть несут.

Но вскоре чувствую: они там, внизу, что-то завозились, заворчали, что отожрался, растолстел, сел, мол, им на шею и поехал. А когда хотел слезть с них, не дали. Только стало меня после этого мотать из стороны в сторону.

Я забеспокоился: как бы с намеченного пути не сбились.

Плюнул на все их протесты, спрыгнул. Пошел сам.

Легко и быстро. Но слышу: опять попутчики догоняют.

Подбежали. Идут рядом.

Поддерживают меня под локотки, а некоторые даже подщекотывать стали.

Это, значит, чтобы веселее идти было. И так расщекотали, что я остановился и давай хохотать что было сил.

Сам смеюсь, но чувствую – довольно.

С этим смехом так в темноте и останешься и до цели не дойдешь.

Собрал волю в комок, оборвал смех и – вперед. Но уже подустал от этого смеха. Сбавил темп.

Вдруг чувствую – щиплет кто-то. Не обратил внимания – нет, опять щиплют.

Отмахнулся. Но опять щиплют. Потом удар в спину получил и пинка.

Оказывается, это мои попутчики меня подгонять стали. Им, видишь ли, показалось, будто я медленно иду, не так быстро веду их к моей цели.

А кто их звал? Сами ко мне пристроились.

Тогда я собрал все свои силы и – бегом, чтобы от них оторваться.

Но, оказалось, напрасно. Они успели вцепиться в меня и повисли, как пиявки.

И я, может от усталости, а может от невнимательности, споткнулся и упал.

Растянулся со всего маху. Ногу сильно зашиб. Но и мои непрошеные гости с перепугу отцепились от меня.

Иду, хромаю. Переживаю, что так получилось.

И вдруг вижу: впереди забрезжило.

Кое-кто из идущих рядом, завидев мерцание, тут же сорвался и вперед.

Но не все.

Кое-кто остался со мной – помогать идти. А те, кто вперед умчался – скачками, скачками, дальше – больше, то вправо, то влево и… – сгинули куда-то с моего пути.

А путь-то все ухабистее становился, ладно хоть немного посветлело.

Но как ни осторожно шел, не угадал, в дерьмо вляпался. Видимо, те, что умчались вперед, перед тем как окончательно метнуться в сторону и пропасть, нагадили мне напоследок.

Ну да ничего. Меня уже этим не возьмешь.

Почистил ботинки – и дальше к цели. Тем более все светлее и светлее становится.

Чувствую, близок конец темного пути.

Вот она, идея!

Хотя понимаю, что поначалу будет трудно: уж очень долго в темноте шел.

Но это опять же не главное.

Главное – мрак позади, цель реальна и иду я к ней осознанно и только с верными попутчиками.

Вот уже третий день у меня сильно болело сердце.

Нет, это была не ноющая боль под лопаткой, к которой я за долгие годы уже привык, а такая, от которой отнималась рука, а в душу вселялся страх смерти, причем скорой.

Я не мог даже толком вздохнуть. Дышал, как рыба на песке, часто и не глубоко.

Я знал, понимал и чувствовал, что на этот раз с моим сердцем творится что-то серьезное. Но текучка и кажущаяся важность дел обманывали страх, и я махал рукой водителю: «Дальше», проезжая мимо больницы.

К вечеру же в грудь слева будто длинный штырь вогнали.

Лифт, как и прежде, вздрогнул, остановившись на моем восьмом этаже. И если раньше конвульсии лифта вызывали лишь раздражение, то сегодня от толчка даже сперло на несколько минут дыхание.

Жена спросила, как я себя чувствую, и ушла укладывать детей.

Я стряхнул с шапки снег, снял пальто, пиджак. Умылся, разделся и сразу лег в постель.

Под одеялом сердце немного успокоилось, и я стал засыпать, но почему-то без сна.

Утром проснулся рано. Сон приснился какой-то странный: будто у меня опухоль в голове.

Откинул одеяло. Сел на край кровати. Сердце работало как новенькое – никаких болей.

Солнце едва тронуло вялым светом воздух в окнах комнаты, и от этого все, что меня окружало, казалось каким-то нереальным.

Я встал. Потянулся, подошел к окну.

За окном была весна.

Я глубоко втянул в свои легкие насыщенный, будоражащий запахами воздух и удивился: под окном не было наших старых ветвистых тополей.

Вначале мелькнула мысль: «Это кто же умудрился за ночь срубить таких великанов? И причем без шума. И в холода. – И тут меня словно ледяной водой окатило. – Стоп, когда я засыпал, была зима. Почему же сейчас весна? И где, в самом деле, тополя?»

Для верности я распахнул окно и даже перегнулся через подоконник.

Весна – на улице была весна. И никакими деревьями под моими окнами ни в каком смысле и не пахло. Не было видно даже пеньков, вместо них глаз ласкали газоны с молодой сочной травкой.

«Что же, выходит, мне приснились и деревья, и мое больное сердце? Да?» – начал было я размышления, но полусонный голос жены остановил меня.

– Коль, ты что? Закрой окно, дует. – И она, накрывшись одеялом, перевернулась на другой бок.

Да, хоть и весна была, но я все же немного подмерз на сквозняке.

Я закрыл окно. Прошлепал к кровати. Но спать уже не хотелось.

Пошел в ванную. Там умылся, почистил зубы. Начал бриться. И опять – бритва была какая-то странная. Вроде, такая же, как у меня, той же фирмы «Шик», но бреет лучше, мягче и лезвия как-то расположены по-другому – наискось.

Повертел я бритву в руках и осторожно побрился.

Одеколон тоже: вроде бы и мой, но запах – совершенно незнакомый.

Жена еще спала, а я уже оделся и вызнал машину – решил сегодня приехать на работу пораньше.

Мой водитель, когда я с ним поздоровался и спросил, как здоровье его жены, странно посмотрел на меня и ответил, что не женат.

Тут уже я странно посмотрел на него и поинтересовался, у кого же полгода назад я гулял на свадьбе. Водитель, видимо, приняв мой вопрос за шутку, ответил, что уж точно не у него. А когда я, настаивая, снова спросил «у кого?», ответил:

– Как «у кого?» У вашей секретарши.

Вы еще там, когда плясали, ногу подвернули.

Мне надоело толковать с бестолковым водителем, и я, обидевшись и на это утро, и на него, замолчал.

Приехали.

Когда я поднимался к себе в кабинет на втором этаже, в коридорах было еще пустынно.

Зашел в кабинет. Снял шляпу и плащ.

Сел за стол, включил компьютер. Решил позвонить своему зубному врачу – что-то под коронкой зуб стал ныть.

Нашел в памяти компьютера файл «записная книжка», но кто-то напихал в него столько незнакомых мне имен, фамилий и телефонов, что еле разыскал своего дантиста.

Набрал номер, подождал, пока его позовут. Настроение у меня было неважное, так что я без приветствий стал ему жаловаться на зуб нудным голосом.

Он что-то там пропыхтел, а когда я раздраженно переспросил его, о чем он там мычит, он ответил, что я, должно быть, с утра хватанул, потому что он мне сроду никаких коронок не ставил. Месяц назад пломбу подновил, было дело, но коронок – никогда. Когда я начал возмущаться, он посоветовал мне подойти к зеркалу и открыть рот.

Я бросил трубку, открыл рот и уставился в зеркало. Золотых коронок во рту не было. Я перетрогал пальцами все зубы. Одна пломба, и все. Все остальные зубы – как новенькие.

Так, с открытым ртом, я и сел, позабыв положить трубку.

Окончательно же меня доконала моя секретарша. Она заглянула в мой кабинет и сообщила, что пришла. Я попросил чаю. Когда же она вошла с чаем, у меня опять челюсть отвисла: моя милая стройная секретарша была с огромным животом – месяце на седьмом, наверное. Я затряс головой, как паралитик, – ведь еще вчера никакого живота не было!

– Что это у тебя? – прошипел я, тыча трясущейся рукой в ее выпяченный огурцом живот.

Она улыбнулась, поставила передо мною чай и, погладив живот, ответила:

– Двойняшки.

– Какие двойняшки?!

– Самые обыкновенные. Вчера ходила на УЗИ.

– Откуда? То есть от кого?!

– Как «от кого»? – надув губы, обиделась она. – От мужа! – И, развернувшись, как могла круто, вышла из кабинета.

После такого заявления мне стало не до чая.

Но ведь еще вчера моя секретарша была незамужем!

Что-то происходило вокруг меня. Очень странное и непонятное.

Словно я и те, кто меня окружает, смотрим на одно и то же, а видим совершенно разное.

Что-то здорово в этом мире поменялось. Или я поменялся.

– Зазвонил телефон у секретарши. Через минуту она все еще обиженным голосом сообщила: Вам звонит ваш врач.

– Какой врач? Зубной?

– При чем здесь зубной? Ваш лечащий, из онкологического института.

– Какой еще «лечащий»? Из какого еще института?

– Николай Семеныч, вы меня извините, я вас соединяю, а вы уж сами с ним разбирайтесь, какой он врач.

Я взял трубку и услышал там голос своего друга, он заведовал кардиологическим отделением в центральной клинической больнице.

– Коля, ты куда вчера делся? Испугался, что ли? Да, я не скрываю: у тебя серьезная опухоль. Но это не повод для паники. Я все-таки в онкологии кое-что понимаю.

– Ты – в онкологии? С каких пор? Ты же лечил мне сердце!

– Слушай, перестань шутить и поскорее приезжай ко мне, иначе я за последствия не отвечаю.

И он положил трубку.

Какая опухоль? Какая онкология? Господи! Беременные секретарши. Неженатые водители. Исчезнувшие тополя…

Я тряхнул головой и взвыл от боли – затылок разорвало на части.

Вбежала секретарша, за ней водитель, за ними еще кто-то.

Все поплыло у меня перед глазами. Боль в затылке брызнула искрами в глазах, и я потерял сознание.

Очнулся я уже в больничной палате, но глаза не открыл – не хотелось. Рядом со мной кто-то разговаривал.

– Вы знаете, похоже, он позапрошлой ночью у себя дома пережил клиническую смерть. И каким-то чудом ожил.

– Давно он без сознания?

– Вторые сутки. Надо сказать, профессор, он мой хороший друг. Мы с ним вместе служили на флоте. Я его знаю, наверное, всю свою жизнь. Но сегодня он позвонил мне и сказал, что я лечил ему сердце. Хотя сердце у него, как у быка.

Я медленно открыл глаза. Справа стоял мой школьный друг, а рядом какой-то длинный и худой человек в высокой белой шапочке. Зачем мой друг врал? Я с трудом разжал губы и прошептал:

– Я никогда не служил на флоте.

Оба наклонились ко мне.

– Что?

– Зачем ты врешь? Я никогда не служил, ни в армии, ни на флоте. Меня комиссовали. У меня врожденный порок сердца. И лучше тебя это никто не знает.

Ты же меня лечил двадцать лет кряду. Жорж, что с тобой?

– Со мной?

Один доктор уставился на другого. Они дружно вздохнули, посмотрели друг другу в глаза и, дружно развернувшись, вышли из палаты.

Я по привычке положил руку на сердце. Оно работало, как машина. Зато в затылке как будто гвоздь торчал. И малейшее движение головой вызывало нестерпимую боль. Что у меня с головой? Откуда эта дикая боль? Куда подевались деревья из-под окон, и почему на улице весна вместо зимы?

Вошла медсестра.

– К вам жена с детьми.

Вошла Вера с дочкой и каким-то мальчиком. Вера всхлипывала, дочь с любопытством разглядывала больничную палату. Мальчик же испуганно жался к моей жене.

При виде этого мальчика у меня на душе стало тревожно. Я подманил жену и тихо спросил, показывая на мальчика:

– Это чей?

Она проследила мой взгляд.

– Кто?

– Мальчик чей? Зачем он здесь?

Она заплакала и, ничего мне не ответив, дернув за руку дочь и кликнув мальчика: «Пойдем, сынок», – вышла из палаты.

Я, ничего не понимая, крикнул вдогонку:

– Вера, а почему младшенькая не пришла?

– Но мне никто не ответил – дверь захлопнулась.

– Что-то не так в этом мире.

– Явно не так. Надо побыстрее встать и разобраться с этими загадками природы раз и навсегда.

– Я уперся руками в края кровати. Напряг спину. Чуть приподнялся – и рухнул назад. Страшная боль в затылке затмила свет в глазах и, разорвавшись бомбой в мозгу, остановила мое здоровое, как у быка, сердце.

Император был уже стар.

Волосы поседели, левая нога едва двигалась – отзывалось увлечение юности, катание на коньках. Он тогда часто падал, причем почему-то каждый раз на левую ногу, и, конечно, по молодости лет не обращал на ушибы внимания и не лечился.

Похоже, зря.

Этим утром императору понадобился глобус.

И он, осторожно подшаркивая, прошел в зал где стояла огромная модель земного шара – подарок германских родственников.

Окно в зале было открыто, в него врывался апрельский птичий гомон.

Император остановился.

Вытянул шею к окну, как бы раздумывая, куда двинуться дальше – к глобусу или к окну, за которым шумели и резвились птахи.

Немного помешкав, он двинулся к окну.

Весна…

Солнце так напекло подоконник, что рука императора, случайно коснувшаяся окна, дернулась от неожиданного тепла, но потом постепенно, не сразу, но все же оперлась на прогретое дерево.

У окна император задумался.

То ли запахи, то ли это солнце, а может, птичья кутерьма всколыхнули в его душе далекие-далекие дни, еще до его коронации, дни его помолвки с его единственной и самой дорогой женщиной – с его ненаглядной Алике.

И тогда весна была бурная и шумливая.

Хотя до Алике он чуть было не увлекся младшей Кшесинской. Но это было до.

До нее… до нее…

Император прислонился головой к тяжелой шторе и улыбнулся, вспомнив Красносельский театр.

«Где теперь все это? Полвека сижу на троне. Вроде, все правильно, а как бы все и не так. Нет рядом близких. Аликс – царствие ей небесное… – Император перекрестился. – Спасибо Господу, что прибрал к себе – сумасшествие ее было ужасным. И не мудрено после убийства Григория и скорой смерти Алеши, наследника. А у дочерей – ни одного внука».