Чтение онлайн

Падение товарища (это оказался майор Самюэль) спасло остальных. Погоня на минуту остановилась; преследователи сгрудились вокруг упавшего; вопли и проклятия не утихали. Но мы уже ничего не слышали. Еще несколько секунд, и, задыхаясь от бега и волнения, мы миновали деревья и очутились около уже готовых к полету машин.

К вечеру перед нами показались огни Джеконсвиля, и мы опустились рядом со стоявшими уже в поле за городом нашими грузовыми машинами. Экспедиция была в сборе. Миноносцы пришли накануне и сейчас приводили себя в порядок, чинились и чистились после форсированного перехода, запасались топливом и провизией.

В эту ночь никто из нас не спал. Было около двух часов, когда мы собрались в кают-компании миноносца «Dreadful», на котором Сергей Павлович и сэр Пэджет подняли свой флаг, вернее свои флаги, так как на мачте рядом со звездным знаменем Штатов трепетало при легком ветре и наше алое полотнище.

Мы рассказывали полковнику то, что видели и пережили сегодня утром в Джерси. Американец молчал, и улыбка, очень похожая на презрительно-ироническую, складывалась на его губах, когда рассказ наш остановился на судьбе его злополучного помощника. Откровенно говоря, и нам было очень не по себе во время этого повествования, несмотря на все доводы здравого рассудка, что помочь нашему товарищу мы были бессильны, и всякая попытка в этом направлении была бы просто донкихотством, никому не нужным, и кончилась бы только общей нашей гибелью. Все же на сердце было скверно.

Полковник по-прежнему молчал и улыбался углами рта сквозь густые облака сигарного дыма.

Мы вздохнули с облегчением, когда Морев пригласил американца к себе в каюту для обсуждения окончательного плана действия на завтрашнее утро.

События этого дня несколько оживили Юрия; а может быть, близость развязки придала ему бодрости. Он чувствовал себя гораздо лучше, говорил как разумный человек и стал прежним славным и добрым малым, каким я знал его эти два года. Мы болтали с ним до рассвета, словно встретившись после продолжительной разлуки, и вспоминали наши странствования по Печоре, далекий Ленинград, рассказывали друг другу бесчисленные эпизоды из нашего прошлого, но оба, будто сговорившись, ни одним намеком не касались завтрашнего дня и всего, что с ним было связано.

Я вспоминал о далеких днях войны, в которой мне пришлось принимать участие, о революции и всех этих годах, полных захватывающего интереса, пафоса борьбы, неожиданно открывшихся широчайших горизонтов и этих непрестанных чередований энтузиазма и отчаяния, удивительнейшего переплетения огромных космических событий и своих неразрывно связанных с ними болей, невзгод и ужасов маленькой личной жизни.

— Счастливые вы — ваше поколение, — говорил Юрий: — вы были очевидцами и участниками таких огромных, таких захватывающих событий, о которых мы сейчас можем читать только в книгах да слушать рассказы живых свидетелей этого времени. Мы ведь были в то время еще совсем несмышлёнышами.

Я молчал, задумчиво глядя на мелькавшие в иллюминатор огни города.

— Не знаю, дорогой мой, — ответил я наконец: — может быть, вы и правы и даже, наверное, правы, и сейчас, когда все это отошло в прошлое, я с вами могу согласиться, созерцая издали отзвучавшие громы этих бурных дней. Но в то время я готов был отдать остаток своей жизни, чтобы родиться раньше или позже. Дорогою ценой покупали мы участие в этой катастрофе, потрясшей мир. Не всякому было по силам сквозь повседневность ужасной обыденщины, сделавшей людей такими маленькими, озлобленными и одинокими, разглядеть свет зари нового дня.

В то время многие из нас говорили, что предпочли бы именно прочесть о том, что видят, в книге.

Об этом можно было бы говорить без конца, но беседа наша была прервана вошедшим в кают-компанию Моревым и полковником Пэджет. Лицо американца приняло обычное бесстрастное и невозмутимое выражение, и на нем ничего нельзя было прочесть. Сергей Павлович был бледен и, видимо, взволнован.

— Ну, друзья, — сказал он, протягивая нам руку: — мы отправляемся.

На минуту наступило глубокое молчание. Мы невольно встали и тесно сгрудились вместе, словно в стремлении почувствовать физически близость человека в этот торжественный миг. В круглые стекла иллюминатора глядел бледный рассвет.

Через четверть часа раздалась короткая команда, лязг подымаемых якорей, и застучали машины. Наша маленькая эскадра, имея в голове «Dreadful», вытягивалась в кильватерной колонне к выходу из рейда.

Через час перед нами уже было открытое море. Миноносцы резали воду, высоко вздымая ее носом и разбрасывая водопадом на обе стороны брызги пены. За кормой шумела далеко пенящаяся струя, и бежали с шумом волны. Мы шли на северо-восток. Утром, по совету Морева, мы постарались отдохнуть, так как уже к вечеру предполагалось войти в очень близкую сферу возможного действия оружия врага и, хотя трудно было предполагать, что ему известно наше приближение, — из предосторожности было приказано уже после полудня одеть наши защитные костюмы.

Мне удалось часа на четыре заснуть крепким глубоким сном.

Проснулся я часа в три и, одев свое одеяние, вышел на палубу.

День был пасмурный, серый.

Моросил непрерывный мелкий дождь; ветром наносило справа пену и брызги.

Изредка то с одного, то с другого борта показывались дымки пароходов.

Наверху всюду копошились такие же неуклюжие странные фигуры, как и я. Сергей Павлович со своим шлемом, напоминавшим мертвую голову, стоял на баке и смотрел вперед, словно пытаясь пронизать взглядом пелену дождя и тумана.

От нечего делать я стал ходить по палубе и осматривать незнакомые мне подробности и обстановку боевого судна.

Тем более, что особенности нашей экспедиции создавали положение, необычное даже для привычного глаза. На палубе были прилажены, видимо как-то экспромтом, странные пушки, напоминавшие какой-нибудь музей старинного оружия и так не гармонировавшие с оставшимися на своих местах скорострельными маленькими и крупными шестидюймовыми орудиями.

Что еще обратило на себя мое внимание, — это странные клетки с глухими стенками и опускными сплошными дверями, установленные на палубе между трубами и отдушинами вентиляторов.

В этих клетках был целый зверинец, судя по смешанному хору голосов, доносившихся из-за дверей, на которых, впрочем, можно было прочесть название их обитателей.

Тут было несколько собак, кошек, морские свинки, мыши, кролики, — словом, обычный ассортимент живых предмете! опытов физиологических лабораторий.

Догадываясь, что животные нужны Сергею Павловичу для попутных опытов во время действия машин Эликотта, — я больше не обращал внимания на наших четвероногих спутников.

На палубе я увидел еще ряд небольших ящичков, расставленных аршинах в двух-трех друг от друга, также с различным! надписями и разнообразной формы. Тут я прочел названия всевозможных взрывчатых веществ, частью известных мне частью впервые встречаемых: пироксилин, динамит, мелинит нитроглицерин, различные соли пикриновой кислоты, лиддит экразит, тринитротолуол и еще десятка полтора непонятны? для меня названий.

Среди них двигались неуклюжие, фантастические фигур с огромными головами и круглыми стеклами вместо глаз.

На юте был прилажен аэроплан, на котором мы совершил! свой перелет из Гальвестона. По ветру рядом друг с другом развевались два знакомых флага.

Мы шли на северо-восток.

Ночью было не до сна.

Снимать защитные костюмы было запрещено, а спать в этом несносном облачении было почти невозможно, — по крайней мере я, вздремнув раза два на полчаса, нисколько не освежился.