Чтение онлайн

Она торопилась что-то узнать и получить от него.

«Да, я должен простить ее», — подумал он и кивнул ей в знак согласия головой.

Потом все поплыло. Немного погодя выделилось так же резко лицо Дуняши. Почти машинально он ей сказал, отплевываясь и брызжа чем-то липким:

— Я, Дуняша, сам… Никого не винить…

… Он очнулся в незнакомой комнате с высоким потолком и белыми стенами.

Из странного отдаления, но совершенно отчетливо на него смотрели несколько незнакомых мужских лиц. Он понял, что это допрос, и отрицательно покачал головой.

— Я это сам, — сказал он еще раз. — Надоело жить…

Ему хотелось увидать Клавдию.

— Где Клава? — попросил он. — Позовите.

Кто-то сказал:

— Она больна… Но положение вашей раны не таково, какое было бы, если бы выстрел произвели вы сами… Вы обязаны сказать правду… Это бесполезно…

Слова звучали с особенною, мучительною выразительностью.

«Я, вероятно, умру, — подумал он. — Как грустно… Она будет страдать и считать себя убийцей»…

— Клаву! — простонал он.

Он чувствовал, что теперь все, весь смысл его бытия сводится к тому, чтобы увидеть ее… еще один последний раз и сказать что-то…

— Ее нет… Вы должны показать все так, как было…

Он делает усилие на памятью:

— Спросите Дуняшу… Она видела…

… Какие выносимые страдания. Это даже не страдания… Это он где-то идет, все выше и выше… Да, это горит лампадка или ночник… Кто-то дышит или рыдает у его лица…

— Клава!

Закрывает от утомления глаза и опять куда-то идет и идет… Потом опять открывает их.

И как все ясно! Ясна жизнь. Отчего это не было точно так же ясно тогда, в тот момент? Вероятно, оттого, что теперь все ясно совершенно особенною, не умственною ясностью. Для этого надо только сделать вот так… рукою.

Холодная, отвратительная дрожь…

— Клава, ты… простишь?

Она плачет.

— Скорей, скорей!

— Да, да… Прощаю все…

— Ты… поняла?

— Что?

— Все…

— Да, да, я поняла… Ты успокойся.

Как хорошо!..

… Потом все белое… Когда-то это называлось день. Мучительно светло. В большие стеклянные рамы наклоняются деревья, покрытые инеем. Пахнет эфиром. Люди в белом. Звон инструментов, шаги. Близко-близко незнакомое нагнувшееся женское лицо. Карие глаза движутся точно отдельно.

Боль! Невыразимая, заставляющая скрежетать зубами.

Где-то в тумане течет вода, потом начинает однообразно капать размеренными каплями:

— Тим-пим… Тим-пим…

Высокий стеклянный потолок… Боль… И больше ничего.

Что-то липкое закрывает лицо.

— Я задыхаюсь.

Шьет швейная машинка.

… Яростная боль… надолго, навсегда! Опять высокий, но только не стеклянный потолок и белые стены. В углах правильные геометрические тени. Минуты вытягиваются в часы, часы — в вечность. За стеной шьет швейная машинка.

Лицо Клавы.

— Скоро ли?

— Скоро, скоро, — говорит она.

Как все ясно и понятно! И только бы умереть.

В первый раз Сергей Павлович почувствовал, что жизнь к нему возвращается, ранним утром.

На стенах лежал красный блеск от восходящего солнца. Это его удивило и обрадовало. Он повернул голову и позвал сиделку.

— Восемь.

Она равнодушно посмотрела ему в лицо.

Ему показалось, что она не дурна. Сиделка поправила на нем одеяло и схватила со столика какие-то стклянки.

Темные брови у нее были нахмурены, и глаза не глядели на него, точно он был бездушная вещь.

Это его обидело.

— Пупочка, дайте мне зеркало, — попросил он.

Она вздрогнула, потом звонко рассмеялась.

— Господи, как напугали!

С удивлением она мгновение смотрела на него, потом поправила белую косынку на белокурых волосах.

— Не положить ли вам подушки повыше?

— Зеркальце! — повторил он капризно. — Пупочка, то самое, в которое вы сами смотритесь по утрам.

Он хотел ей подмигнуть одним глазом, но вдруг сделалось больно в раненом боку. Он поморщился.

— Лежите спокойно, — сказала она повелительно, продолжая улыбаться.

Через минуту она принесла ему зеркальце в оловянной оправе. Он жадно схватил его и посмотрелся.

— Ба-ба! — сказал он в ужасе.

Должно быть, он чересчур вытаращил глаза, потому что девушка опять рассмеялась. Но он никак не ожидал, что щетина на небритых долго щеках и подбородке до такой степени безобразно у него отросла.

Это привело его в отчаяние.

— Кто ко мне вчера приходил? — спросил он, страдая. — Пожалуйста, никого не пускайте.

Ему хотелось плакать. Черт знает, что такое! Они, пожалуй, еще пустили бы Бланш. Ведь эти канальи способны на все.

Он выпростал из-под одеяла верхний край простыни и натянул его себе на нижнюю часть лица.

Девушка смеялась.

— Вам будет душно.

Сергей Павлович продолжал рассматривать в зеркале остальную часть лица. Глазами он остался доволен. Глаза ему никогда не изменяли во всех случаях жизни.

— Позовите парикмахера, — наконец, сказал он слабым голосом и выронил зеркальце из рук.

— Хорошо-с, я спрошу. — В голосе девушки была добродушная ирония.

Она с трогательною заботою поправила ему подушки.

— Кто ко мне вчера приходил? — спросил он опять, волнуясь.

— Барыня вчера не были.

— Почему? — спросил он испуганно.

Она запнулась.

— Этого мы не знаем.

Нагнувшись над ним, она оправляла его ложе.

— Милая, скажите, — попросил он, придав глазам то убедительное выражение, на которое женщины обычно сдавались в пустяках.

— Вам не велено говорить, — шептала она, слабея.

Он знал, что она радуется тому, что он очнулся и она с ним говорит.

— Вам сразу стало лучше, — сказала она. — Только вы зачем много говорите и беспокоитесь?

Он покосился на ее пышную грудь. Она чуть-чуть покраснела, но продолжала наклоняться над ним. Теперь он ясно разглядел, что у нее были почти белокурые волосы при густых, темных бровях и карих глазах. Нос слегка вздернутый и крупные губы.

— Скажите, бобочка, — допытывался он.