Чтение онлайн

Это, разумеется, было предусмотрено заранее. А что делать? Везде, где есть дороги, по которым способна пройти двадцатитонная фура, имеются и глаза, способные эту фуру заметить. Но страшны не улики, а интерпретация. Именно с целью интерпретирования улик в маленькую лесную республику еще за два месяца до прибытия груза было заброшено полтора десятка агентов, временно превратившихся в распространителей самых нелепых и чудовищных слухов. В столице автономии, население которой насчитывало четверть миллиона человек, таких шептунов сидело аж пятеро, и каждый нес хорошо продуманную околесицу о каких-то подземных хранилищах оружия, золоте Колчака, кладах уральских промышленников, пришельцах и даже нечистой силе. Исчезновения людей в квадрате Б-7 начались еще раньше, примерно за полгода до прибытия груза, чтобы никому не пришло в голову связать их с загадочной, бесследно растворившейся в лесу колонной большегрузных автомобилей. За упомянутый период «нехороший» квадрат проглотил не менее пяти человек, исчезавших по одному и парами. Тогда же квадрат несколько раз тщательно прочесали (действуя по «профсоюзной» линии, генерал Прохоров постарался сделать так, чтобы это прочесывание действительно было очень тщательным) и, естественно, ничего не нашли.

Словом, было сделано все, чтобы слухам о грузе, который доставил Скориков, даже если таковые пойдут гулять по городам и весям микроскопической (по российским меркам, естественно) лесной республики, не поверила ни одна собака. Однако в свете только что сделанного этим горе-генералом признания поведение Сенатора и некоторых других уголовных рож из того же региона становилось понятным. Эти люди не верили в сказки и ни за что не обратили бы внимания на странности, связанные с квадратом Б-7. Да мало ли куда и почему пропадают люди? Кого они вообще волнуют, эти лохи? Но пьяная болтовня Скорикова сделала свое дело. Сплетни о якобы зарытых в болотистую лесную почву кладах и каких-то складах оружия (в болоте!) в свете этой болтовни приобретали совсем другое, истинное значение. Сенатор — не дурак, и ему не составило труда сообразить, что слухи эти намеренно распускаются кем-то, чтобы скрыть правду. А поскольку в дело оказался замешанным генерал ФСБ, сопровождавший некий строго секретный груз, нетрудно было догадаться, что речь идет о чем-то по-настоящему ценном. И местные бандиты до сих пор не проникли в тайну квадрата Б-7 только потому, наверное, что самые умные и решительные из них — такие, как Сенатор, — давно перебрались в центральные регионы, поближе к кормушке. А на месте остались только законченные валенки, наподобие этого их президента или столичного мэра Губарева, который когда-то работал у Сенатора на подхвате…

В общем-то, ничего нового Скориков Павлу Петровичу не сказал, разве что прояснил некоторые мелкие подробности. У генерал-лейтенанта немного отлегло от сердца: все-таки самого страшного не случилось, Сенатор до сих пор сам не знает, что именно ищет, а значит, еще есть шанс избежать огромных, прямо-таки чудовищных хлопот, связанных с необходимостью извлечь и перепрятать груз. Да нет, ни о каком извлечении не может быть и речи! «Добро» на такую акцию должен дать САМ, а если САМ узнает, если ему только намекнет кто-нибудь, что груз засвечен и его надо бы перепрятать, генерал-лейтенант Прохоров исчезнет быстрее, чем исчезает изображение с экрана выключенного телевизора. Щелк — и нету. Следствие по делу о заказном убийстве генерала ФСБ Прохорова будет тянуться годами, а то и десятилетиями, пока не подвернется под руку какой-нибудь зарвавшийся олигарх, на которого это дело можно будет повесить к всеобщему удовлетворению…

И это, между прочим, правильно. Отвечал за проведение операции Прохоров, а значит, и за утечку информации отвечать придется ему. Таков закон джунглей, человеческий детеныш…

Он чуть было не произнес последнюю фразу вслух, обращаясь к Скорикову, но вовремя прикусил язык.

— Ну, и что я должен теперь с тобой делать? — строго, по-отечески спросил он. — В угол тебя поставить? Сладкого лишить? Карманные деньги отобрать? А? Ну, чего молчишь, генерал? А ты скажешь: я, мол, больше не буду, — и дело в шляпе? Папа погрозит пальчиком, потом погладит по головке, и можно бежать во двор, к ребятам… Вприпрыжку, м-мать!..

На мертвенно-бледные щеки Скорикова начало возвращаться некое подобие румянца, и это было хорошо. Скориков начал успокаиваться, потому что знал: раз Павел Петрович ругается по матери и поминает детский сад, значит, от сердца у него отлегло — пошумит и перестанет.

— Разрешите, товарищ генерал, я все исправлю, — с надеждой в голосе проговорил Скориков. — Уберу Сенатора…

— Сиди уж, уборщик, — с добродушной мрачностью, снискавшей ему среди подчиненных славу вспыльчивого и строгого, но справедливого и, главное, отходчивого человека, отца-командира, проворчал Прохоров. — Сенатора он уберет. Кишка у тебя тонка, братец. Этим другие займутся, а тебе я такое ответственное дело еще не скоро доверю.

Плечи у Скорикова распрямились, глаза утратили выражение, свойственное органам зрения вареного судака. Генерал-майор оживал прямо-таки на глазах, поскольку резкая по форме начальственная отповедь на самом деле означала, что он прощен, и даже намекала на перспективу, пусть отдаленную, полной реабилитации: да, «не скоро», но все-таки «доверю»…

— Тебе в зеркало по утрам глядеть не стыдно? — развивая успех, продолжал Павел Петрович. — Чекист! Напился, распустил язык… Да перед кем! Перед бандитом, на котором пробу некуда ставить!

— Виноват, товарищ генерал-лейтенант, — отчеканил Скориков.

Продолжая сердито сопеть и барабанить пальцами по столу, генерал Прохоров исподтишка бросил на него быстрый взгляд. Да, Скориков ожил; он и впрямь решил, что та пьяная выходка сошла ему с рук. Ну-ну. Сейчас по всей России спешно переоснащают мясокомбинаты. Главная цель этого похвального мероприятия — увеличение количества и качества выпускаемой продукции. А качество — в частности, вкус — во многом зависит, оказывается, от того, как именно несчастную скотину забили. Если ее, голодную и насмерть перепуганную, гонят по залитому мочой, кровью и дерьмом коридору, под предсмертные вопли соплеменников, которых кроваво, больно и неумело режут у нее на глазах, она выделяет какой-то там гормон, который придает мясу ни с чем не сравнимый, а главное, совершенно неистребимый аромат упомянутого выше дерьма. Так вот, чтобы этого не было, скотина до самого конца не должна догадываться, какая участь ей уготована. Даже курица не должна, не говоря уж о корове, лошади и тем более человеке…

— Конечно, виноват, — проворчал Павел Петрович. — И придется хорошенько поработать, чтобы расхлебать кашу, которую ты, приятель, заварил. Значит, поступим так, — продолжал он тоном человека, только что принявшего важное решение. — Поедешь начальником управления в эту, как ее…

Скориков услужливо подсказал название города, в окрестностях которого располагался злополучный квадрат Б-7, вызывавший нездоровый интерес у Сенатора и прочей шпаны.

— Вот именно, — важно кивнул Павел Петрович. — Наведешь там порядок, заткнешь всем рты, отобьешь охоту соваться куда не следует… Только аккуратно! Тут надо действовать с умом, не то как раз сделаешь хуже. А хуже, брат, уже и так некуда. Помнишь, как у Хемингуэя? Не спрашивай, по ком звонит колокол. По нас с тобой он звонит, понял?

— Так точно, — посчитал необходимым ответить на этот явно риторический вопрос воспрянувший духом Скориков.

— Справишься — подумаем, что с тобой дальше делать. Может, даже обратно отзову. Как искупившего вину кровью. Это ничего, что кровь чужая. Главное, чтоб дело было сделано, а чья кровь, никому не интересно…

Скориков угодливо хихикнул (и это генерал!) и, вскочив, попросил разрешения быть свободным. — Валяй, — сказал ему Павел Петрович, — пакуй вещички. Приказ я сейчас подготовлю, так что завтра прямо с утречка можешь отправляться.

I Проводив окрыленного Скорикова долгим, ничего не выражающим взглядом, Павел Петрович снова взял со стола и бегло просмотрел рапорт, касавшийся генерала Потапчука. Ничего нового, полезного для дела и проясняющего ситуацию, он в этом рапорте, как и прежде, не увидел. Длившаяся уже неделю слежка не добавила ни крупицы к тому, что Павел Петрович уже знал о Потапчуке. А знал он, увы, ровно столько же, сколько и все вокруг: все и ничего. Честный служака, порой излишне принципиальный и оттого продвинувшийся не так далеко, как мог бы. Въедливый, дотошный кадровик непременно поставил бы ему в вину энное количество впоследствии снятых выговоров и несостоявшихся повышений в должности, но Павел Петрович был не кадровик, а точно такой же служака, как Потапчук. Он-то хорошо знал, как все это бывает, и, с его точки зрения, репутация у Потапчука была просто безупречная — всем бы такую! Просто не песьей породы, ноги начальству облизывать не обучен, вот и торчит который год на одном и том же месте…

Все это, увы, имело лишь самое отдаленное и косвенное отношение к делу. По крохам собранная о Потапчуке информация, как ни странно, не столько помогала, сколько мешала решить вопрос о его пригодности для использования в этой операции.

Приняв решение, он отложил рапорт, снял телефонную трубку и приказал соединить его с генералом Потапчуком.

— Здравствуй, Федор Филиппович, — сказал он приятельским тоном. — Как здоровье? Ну и слава богу… Я тоже не жалуюсь, спасибо. Слушай, я чего звоню-то… Короче, действуй по договоренности. Чем скорее, тем лучше Да. Да, вот именно, сегодня. Ну, жду от тебя новостей. Будь здоров. Отбой.