Чтение онлайн

Словом, если он вообще хотел разобраться с этим квадратом, выступать надо было как можно скорее — сегодня, сейчас, сию минуту. Люди давно собраны и находятся в боевой готовности, оружие и ночная оптика — вот они, тут, бери и пользуйся… Так чего еще ждать? Тут уж или пан, или пропал…

На мгновение ему стало неуютно от этих мыслей. По коже пробежали зябкие мурашки, как будто из приоткрывшегося склепа повеяло могильным холодком. Подумалось вдруг: да какого черта? Может, Журавлик прав? Что там, в этом гнилом лесу, может быть такого, из-за чего стоило бы рисковать жизнью?

Но тут он очень кстати вспомнил Сенатора, и в душе опять вскипела спасительная, придающая решимости злоба. Что же, оставить все этому козлу?! Он ведь не успокоится, пока не приберет к рукам сокровища квадрата Б-7. А Зяму, который слишком много про все это знает, постарается аккуратно пустить в расход. Странно даже, что до сих пор не постарался…

Что же там все-таки лежит? К черту государственную тайну! Если бы дело было в ней, хватило бы нормального, официального запрета: стой, баран, стреляем без предупреждения. Объект под охраной, военные, менты и ФСБ в курсе, проход и проезд только по пропускам… Так нет же! Гляди-ка, сколько тумана напустили! А где туман, там и воровство, и чем больше тумана, тем воровство крупнее. Видно, какой-то очень большой чин откусил у родины хороший кусок задницы. Да такой хороший, что ни проглотить, ни спрятать в холодильник не получилось, — нет на свете таких холодильников, не придумали еще. А ворованное — оно ворованное и есть. Ты украл, у тебя украли, и что ты станешь делать — в милицию побежишь?

Зимин криво улыбнулся. Он знал, что делают в подобных случаях серьезные люди. Сам делал, и не раз, и в пригородных лесах до сих пор лежали кости умников, которые, руководствуясь вот этой самой философией, пытались обокрасть Василия Николаевича Зимина.

Да, соваться в квадрат Б-7, наверное, не стоило бы. Пускай Сенатор подавится, наше от нас все равно не уйдет… Но обратного хода, увы, уже не было. Сколько Зимин ни просчитывал ситуацию, получалось одно и то же: шах и мат. Ему, Василию Николаевичу Зимину, шах, и ему же мат. Где-то в тылу его боевых порядков, до поры оставаясь невидимыми, шастали две вражеские ладьи — московские фээсбэшники, один из которых, перед тем как потеряться из вида, не поленился навестить Василия Николаевича в его офисе и увешать микрофонами, как новогоднюю елку. По поводу другого этот болван Журавлик получил распоряжение сверху: забыть и не вспоминать. И что бы вы думали? Он послушался — отпустил москвича и забыл, а пока собрался вспомнить, тот уже потерялся, да так ловко, что его до сих пор не могут найти…

Москвичей тоже интересовал квадрат Б-7. Полномочия, судя по всему, у них были широкие, и стрелять они до сих пор не начали, наверное, только потому, что еще не до конца разобрались в обстановке. А в том, что стрельба начнется, можно было не сомневаться. Потому что широкие полномочия, доверенные офицерам спецслужб, всегда означают одно и то же… Стрельбу по живым мишеням они означают, и больше ничего. И если это произойдет, одной из первых мишеней — а может быть, и единственной — станет не кто иной, как Василий Николаевич Зимин.

Стоя над вскрытым ящиком с современным оружием, предназначенным по замыслу конструкторов для бойцов спецназа, и задумчиво посасывая сигару, Зяма снова проверил расклад и, к своему немалому огорчению, не нашел в нем слабых мест. Он был на мушке. Нужно было улепетывать и ложиться на дно; в этом смысле несколько часов ничего не решали, зато давали возможность хотя бы напоследок цапнуть охотника зубами.

На Зимина вдруг накатило странное, незнакомое чувство обреченности. Ему вдруг померещилось, что все последние годы, с той самой минуты, как пьяный Губа проболтался про квадрат Б-7, он находился во власти иллюзии. Ему казалось, что он живет, как жил, действует по собственному усмотрению и самостоятельно принимает продуманные, взвешенные решения. А на самом-то деле в тот самый миг, когда услышал и принял всерьез пьяную болтовню Губы, он шагнул через край гигантской воронки с осыпающимися стенками, наподобие той ловушки, что выкапывает муравьиный лев, — шагнул и неудержимо заскользил вперед, навстречу гостеприимно раздвинутым в ожидании добычи жвалам. Продолжавшееся больше трех лет скольжение было плавным, без единого толчка, совсем незаметным, и лишь теперь, в нескольких сантиметрах от дна, он с огромным опозданием заметил, что выбраться уже не сможет.

Зимин стиснул зубы, прогоняя минутную слабость. Он бросил сигару на пол, растер ее подошвой, как мелкую кусачую тварь, и обернулся к стоявшему у дверей начальнику охраны.

— Зови людей, — сказал он отрывисто, — раздавай стволы. Выезжаем через час.

На тяжелом, малоподвижном лице телохранителя медленно проступила тень сомнения.

— Выезжаем? — многозначительно переспросил он.

— Да!!! — раздраженно гаркнул Зимин, криком прогоняя нерешительность. — Выезжаем! Мы! Пацанов — в микроавтобус, я поеду на джипе. Ты — со мной.

— Может, вам все-таки не стоит? — отважился осторожно усомниться начальник охраны.

Зимину захотелось пристрелить его на месте — он не любил, когда с ним спорили, — но бодигард всего-навсего пытался честно отработать свое немаленькое жалованье, и стрелять в него, строго говоря, было не за что.

— А мы осторожненько, — сказал Зяма примирительно, — на цыпочках. Посмотрим одним глазком, что там делается, и домой… Если ты так трясешься за мою шкуру, — добавил он, заметив проступившую на физиономии охранника кислую, скептическую мину, — я тебе обещаю, что не отойду от машины дальше чем на метр. Ну, сам посуди, — уже почти просительно добавил он, — это ж не гнилая разборка с казанскими гастролерами. Как я могу своих самых отборных ребят туда послать, если сам не поеду? Скурвился, скажут, Зяма, сдрейфил, хвост поджал. Делай со мной что хочешь, а я этого допустить не могу.

— Неразумно, — сдержанно заметил начальник охраны, немногословный, как все настоящие профессионалы.

— Сам знаю, — проворчал Зимин, доставая из футляра новую сигару. — Дотянем до рассвета — заживем по-твоему, разумно. А сейчас давай сделаем по-моему, по понятиям. Давай зови пацанов, время уходит.

Начальник охраны не стал больше спорить, молча повернулся на каблуках и вышел. Зимин подошел к висевшей на стене картине, снял ее и набрал комбинацию на клавиатуре кодового электронного замка. Дверца небольшого сейфа, способная без особого ущерба для себя выдержать прямое попадание из противотанкового ружья, открылась с мягким щелчком. Пошарив рукой среди разрозненных бумаг и денежных пачек, Зимин вынул из сейфа большой никелированный пистолет сорок пятого калибра, из которого в свободное время любил пострелять по бутылкам. Эта пушка обладала огромной убойной силой, но до сих пор Василий Николаевич ни разу не направлял ее на человека. В последнее время он и впрямь здорово оброс мхом и уже лет пять даже не дрался по-настоящему — оплеухи, щедро раздаваемые охране и помощникам, в счет, естественно, не шли. «Старею я, что ли?» — подумал он.

Вкладывая пистолет в шикарную наплечную кобуру из тисненой буйволовой кожи, он ощущал знакомое, почти забытое за годы спокойной жизни волнение, такое же сильное, как перед самой первой в своей жизни настоящей разборкой.

Остановив машину, майор Якушев поднял голову и без труда вычислил окна нужной ему квартиры. В одном, как в луже, отражался свет уличного фонаря, раздробленный на куски выпуклостями и впадинами некачественного, волнистого стекла, другое было просто черным, как сырая нефть, и ничего не отражало. Машина наружного наблюдения убралась отсюда минут тридцать пять — сорок назад. За это время Слепой мог сто раз покинуть квартиру, просто собрать манатки и уйти — на час, на сутки, а может быть, и навсегда. Но интуиция подсказывала майору, что это не так: обитатель однокомнатной берлоги мирно спал, а если и отлучился, то совсем ненадолго. За водкой небось побежал, алкоголик чертов…

Оглядевшись, Якушев заметил знакомую по фотографиям машину. Старенький «форд» устало дремал, приткнувшись к огромному, почерневшему, расписанному желтыми струйками собачьей мочи, ноздреватому сугробу, который за долгую снежную зиму воздвигли на газоне дворники. Глядя на эту смерзшуюся гору снега, Якушев гадал, простоит она здесь до мая или не простоит. Пока что было похоже, что простоит; а впрочем, черт его знает! Когда становится по-настоящему тепло, сугробы тают с прямо-таки волшебной скоростью, и совершенно непонятно, куда девается вся эта огромная масса талой воды. Ясно, что в реки; но вот как она туда попадает? Сугробы тают, вода течет в реку, а асфальт при этом сухой… Загадка природы!

Майор вдавил кнопку прикуривателя, дождался щелчка и закурил. Проще было бы прикурить от зажигалки, но он не хотел пользоваться открытым огнем, сидя в машине прямо под окнами квартиры Слепого. А вдруг он не спит и не отсутствует, а подглядывает из-за занавески?

Эта мысль заставила его снова запустить только что выключенный двигатель и перегнать машину за угол. Береженого Бог бережет! Хотя Слепой, судя по всему, расслабился и потерял бдительность. Он даже ухитрился не заметить за собой хвоста, хотя эти провинциальные валенки ходили за ним по пятам весь день, с самого утра, и даже нащелкали целую пачку фотографий. Как этот наемник умеет избавляться от слежки, Якушев знал не понаслышке, и воспоминание о том позорище на перекрестке заставило его злобно скрипнуть зубами. Ничего, ничего! Отольются кошке мышкины слезки, будет и на нашей улице праздник…