Чтение онлайн

Спрашивается, как же люди, отрицающие возможность создания русской самобытной культуры, то есть интеллигенция, могут составлять русское образованное общество, создавшее русскую культуру? Ведь сколько бы ни твердили русские интеллигенты, что никакой русской самобытной культуры нет, ведь великая самобытная русская культура тем не менее существует. Наличие совершенно своеобразной русской культуры, резко отличающейся от европейской культуры неоспоримый факт, это давным давно признано величайшими русскими и иностранными мыслителями. Духовную непохожесть русского ярко чувствуют все другие народы. Даже русских интеллигентов, как они ни корчат из себя европейцев - европейцы никогда не признают за своих. Это ли не есть неоспоримое признание того, что даже европеизированные русские по своему духовному складу принадлежат к иному, не европейскому миру. Некоторое время назад на страницах "Нашей Страны" развернулась оживленная полемика по вопросу о том "Что такое интеллигенция?" Дискуссия, к сожалению, кончилась ничем. Как Аму-Дарья без следа уходит в пески, так и в результате дискуссии идеологические работники народномонархического движения не пришли к выводу, к которому давно бы уже надлежало прийти сторонникам национального мировоззрения: что интеллигенция - это одно, а русское образованное общество, против которого всегда вело яростную войну интеллигенция - это совсем другое. В вышедшем в 1960 году в Нью Йорке сборнике "Воздушные пути" новый эмигрант Н. Ульянов известный публицист и исторический романист (автор романа "Атосса") в своей статье о русской интеллигенции "Ignorantia est" дал Ордену Русской Интеллигенции столь же беспощадную оценку, какую дал я в своей книге "Незаслуженная слава". Живущие заграницей члены Ордена немедленно набросились на Н. Ульянова с целью всячески дискредитировать его утверждения и его самого лично, и всячески затемнить сущность спора. Подобная тактика членов Ордена вполне понятна. "Такая подмена, - писал Н. Ульянов в статье "Интеллигенция", опубликованной в "Новом Русском Слове" (от 7 февраля. 1960 г.), наблюдается в отношении термина "интеллигенция". Его стараются употреблять не в традиционно русском, а в европейском смысле. Нет нужды объяснять, зачем понадобилось такое растворение революционной элиты во всей массе образованного люда и всех деятелей культуры. Мимикрия явление не одного только животного мира. По той истеричности, с которой публицисты типа М. В. Вишняка кричат о "суде" над интеллигенцией, можно заключить, что суда этого боятся и заранее готовят почву, чтобы предстать. на нем в обществе Пушкина и Лермонтова". "Невозможно спастись, - пишет Н. Ульянов, - в статье "Интеллигенция" ("НРС", от 7 февраля 1960 г.) и от плоской болтовни, вызванной путаницей в употреблении и понимании самого слова "интеллигенция".. В одних случаях это делают по недоразумению, в других - сознательно. Не могу, например, допустить, чтобы М. В. Вишняк заблуждался и не понимал, почему имена Пушкина, Лермонтова, Лобачевского нельзя объединить, в одну группу с именами Желябова, Чернышевского и Ленина. Если у него, тем не менее, такая тенденция есть, то тут - определенный умысел. Ни сам он в прошлом, ни люди дореволюционного поколения, не употребляли слово "интеллигенция" в таком всеобъемлющем духе. Оно имело довольно узкое значение, и лет пятьдесят тому назад, когда веховцы выступили с развенчанием интеллигенции - терминологических споров почти не было. Обе стороны знали, о ком идет речь. Путаница началась после революции, когда пробил час исторического существования той общественной группы, что именовала себя интеллигенцией. С этих пор и в Советском Союзе и в эмиграции слово это стало произноситься, чаще, в общеевропейском понимании". "Совершенно очевидно, что оценка исторической роли интеллигенции возможна только в свете событий, служившего конечной целью ее борьбы. Это сознавали ее враги и друзья. До революции они, несмотря на жаркие споры, воздерживались от пророчеств и окончательных приговоров; чувствовали, что совершение ее судеб еще не наступило. Вдруг да и в самом деле, русскому Прометею удастся принести огонь на землю! Вдруг да "справедливейший" политический строй восторжествует! Эти сомнения и относительность тогдашних суждений выразил Д. С. Мережковский: "Когда свершится "великое дело любви", когда закончится освободительное движение, которое они начали и продолжают, только тогда Россия поймет, что эти люди сделали и чего они стоили". Все, как известно "свершилось" сорок три года назад. По всей логике, России давно бы пора понять чтонибудь в "великом деле любви". Но как это, оказывается, трудно! В СССР всем генералам идейного штаба русской революции поставлены памятники, низшее офицерство занесено в святцы, и горе тому, кто усомнится в непорочности этих подпольных страстотерпцев, террористических угодников, социалистических заступников земли русской! Соловки! Колыма! Расстрел! Оно и понятно: сомнение в их святости равно сомнению в святости революции. Вот миф, стоящий на пути к нашему духовному освобождению. На Западе он давно разоблачен. Там, во всех этих прометеевых огнях и аннибаловых клятвах видят зарницы тоталитарных режимов". Хотя Ульянов свое понимание интеллигенции уточнил лишь в ответе Вишняку, все построение его статьи в "Воздушных путях" не оставляет сомнения в том, что он уже и раньше понимал под интеллигенцией "орден" Анненкова или, согласно Иванову-Разумнику, "штаб русского революционного движения". А сторонник Н. Ульянова в своем письме в редакцию "НРС" З. Аспальф (.№ 17154) пишет: "Критики Н. Ульянова не опровергли, нового не указали, а постарались главным образом по причинам пристрастия, замутить вопрос о существовании "закрытого ордена русской интеллигенции" своеобразной природы, с душком особого НАПРАВЛЕНИЯ". Скажем открыто то, на что З. Аспальф только туманно намекает "своеобразная природа" ордена и его "особое направление" - определяются масонским происхождением Ордена. Сознавали или не сознавали рядовые члены Ордена, но с момента возникновения Ордена они были никем иным, как духовными и политическими лакеями мирового масонства.

II

Русская интеллигенция, как это много раз подчеркивали выдающиеся ее представители, несмотря на разнородность входящих в нее политических образований представляет из себя все же нечто в политическом отношении целое, напоминая собой подобие некоего ордена, имеющего одни и те же основные верования. Впервые орденом интеллигенцию назвал Анненков, который характеризуя западников писал, что все они составляли "как бы воюющий орден, который не имел никакого письменного устава, но знал всех своих членов, рассеянных по лицу пространной земли нашей, и, который всетаки стоит по какому-то соглашению, никем в сущности не возбужденному, поперек всего течения современной ему жизни, мешая ей вполне разгуляться, ненавидимый одними и страстно любимый другими". "Когда во вторую половину XIX века, - пишет в "Русской Идее" Н. Бердяев, - у нас окончательно сформировалась левая интеллигенция, то она приобрела характер сходный с монашеским (вернее сказать, с масонским орденом.
– Б. Б.) орденом". В книге "Истоки и смысл русского коммунизма" он опять утверждает: "Интеллигенция скорее напоминала монашеский орден или религиозную секту со своей особой моралью, очень нетерпимой, со своим обязательным миросозерцанием, со своими особыми нравами, и даже со своеобразным физическим обликом, по которому всегда можно было узнать интеллигента и отличить его от других социальных групп". Да, члены Ордена имели даже особый, своеобразный физический облик. В "Истории моего современника", в главе "В розовом Тумане", Короленко, например, пишет, что его внимание поразила интеллигентное выражение лицо одного из пассажиров, разговаривавшего с другим пассажиром: "Я насторожился, ожидая дальнейшего разговора этих двух симпатичных людей, которые сразу нашли друг друга в безличной толпе". "Точно члены одного ордена, - опять нашел я литературную формулу". "Сам человеческий облик известной категории людей, идейных, изъеденных интеллигентской идеологией, носил печать этого удушливого, безотрадного "антиэстетизма". Нечесаные волосы, перхоть на потертом воротнике, черные ногти, неряшливая одежда, вместо платья (со словом туалет был сопряжен некоторый одиум), неопределенного цвета блузы, вместо прически - либо по-студенчески остриженные волосы, либо забранные на затылке неряшливо в чуб - подобного вида публика в фойе театров, где шли "идейные" пьесы, залы с лекциями и определенного типа клубы" (Кн. С. Щербатов. Художник в ушедшей России", стр. 236). Утверждения Н. Бердяева, что русская интеллигенция представляет собою особый Орден разделяют и многие другие видные представители этого Ордена. Г. Федотов утверждает в "Новом граде": "Сознание интеллигенции ощущает себя почти, как некий орден, хотя и не знающий внешних форм, но имеющий свой неписанный кодекс - чести, нравственности, - свое призвание, свои обеты. Нечто вроде средневекового рыцарства, тоже не сводимого к классовой, феодально-военной группе и связанного с ней, как интеллигенция с классом работников умственного труда". Особым духовным Орденом, а отнюдь не русским образованным слоем считал интеллигенцию и бывший эсер-террорист И. Бунаков-Фондаминский. Однажды он сделал в Париже даже доклад "Русская интеллигенция, как духовный орден". Считал, что интеллигенция является своеобразным духовным орденом и Д. Мережковский. Русский марксист Валентинов (Е. Юрьевский) писал в статье "Воспоминания В. А. Маклакова", напечатанной в июне 1954 года в "НРС": "Русская интеллигенция, неповторимое историческое явление, появление которой всего правильнее датировать началом 40-х годов - была неким орденом. Нечто вроде средневекового рыцарства, имевшая, как полагал Федотов, но к этому следует сделать важные поправки, - свой неписанный кодекс чести, "свои обеты". К Ордену в какие-то годы несомненно принадлежала значительная часть и руководящая часть партии к. д. Милюков, Винавер, Д. Шаховской и другие". В возникшей в 1960 году полемике между Н. Ульяновым давшем суровую, но справедливую оценку Ордену Р. И. и члены Ордена, и сторонники взглядов Н. Ульянова одинаково прибегают к термину - "Орден Русской Интеллигенции". Несомненный член Ордена проф. Ф. Степун, например, пишет в своей статье "Суд или расправа?" ("НРС" № 17174); "Ссылаясь на Иванова-Разумника, на Федотова и на английского профессора Хербера Баумена он (Ульянов.
– Б. Б.) приходит к пониманию интеллигенции весьма близкому к тому, которое я защищал уже в 20-х годах и которое подробнее обосновал в моей последней статье "Пролетарская революция и революционный орден русской революции" ("Мосты", 3). В основе этого понимания, лежит формула Анненкова, по мнению которого, интеллигенция есть как бы "воюющий орден, который не имея никакого письменного устава, но зная всех своих членов, рассеянных по лицу пространной земли нашей, стоял по какому-то соглашению поперек всего течения современной ему жизни, мешая ей вполне разгуляться, ненавидимый одними и страстно любимый другими".

III

По своей организационной структуре Орден Русской Интеллигенции (будем называть его сокращенно - Орден Р. И.) является точной копией организационной структуры масонства: это тоже самое "единство в разнообразии". Почему масонство разделено на множество ритуалов? Да только потому, что масоны стремятся вовлечь в орбиту своего духовного влияния всех, кто отходит от религии своих предков и национальных традиций. Масонство - это идейный универмаг рассчитанный на удовлетворение вкусов отходящих от веры в Бога и национальных традиций. Масонство предлагает "идейные" товары на всякий вкус. "В масонстве, как правильно указывает Селянинов в "Тайная сила масонства", - не брезгуют ничем, стараясь использовать даже отвратительные человеческие наклонности". Масон Маклей пишет: "...ясно, что нет единства в ритуалах, но это различие не мешает всеобщности масонства. Ритуал является только внешней формой. Доктрина масонства всюду одна и та же. Это неизменное тело, остающееся повсюду одинаковым... по меньшей мере нас утешает тем, что в то время, как церемония или ритуал в разные периоды менялись и все еще изменяются в разных странах, наука, философия, символизм и религия франкмасонства продолжает оставаться той же повсюду, где исповедуется настоящее масонство". Масонство, утверждает он, "объединяет людей самых противоположных мнений в одно братское общество (братский оркестр), которое дает один и тот же язык людям всех наций и один алтарь людям всех религий", поэтому с правом эта связь называется "Мистический Аркан" и масоны будучи объединены под его влиянием, или пользующиеся его выгодами, называются "Братьями Мистической Петли". А вот, что пишет про состав русского масонства меньшевик Г. Аронсон в статье "Масоны в русской политике", опубликованной 8 октября 1959 года в еврейской газете "Новое Русское Слово": "Вот несколько имен из списка масонской элиты, которые на первый взгляд кажутся совершенно неукладывающимися в одну организацию, на деле, однако, тесно связанных между собой: на политическом поприще: князь Г. Е. Львов и А. Ф. Керенский, Н. В. Некрасов и Н. С. Чхеидзе, В. А. Маклаков и Е. Д. Кускова, великий князь Николай Михайлович и Н. Д. Соколов, А. И. Коновалов и А. Я. Браудо, М. И. Терещенко и С. Н. Прокопович. Что поражает в этом списке, ЭТО БУКВАЛЬНО ЛЮДСКАЯ СМЕСЬ, в которой так неожиданно сочетаются социалисты РАЗНЫХ МАСТЕЙ с миллионерами, представителями радикальной и либеральной оппозиции с лицами, занимающими видные посты на бюрократической лестнице, вплоть до ... бывшего Директора Департамента Полиции. Что за странное явление, особенно непривычное в русской общественной жизни, для которой всегда были характерны полярность воззрений, сектантское начало во взаимоотношениях, взаимные отталкивания". "Братьями Мистической Петли" являются и все интеллигенты, связанные духовно с русским и мировым масонством через исповедание политических и социальных доктрин пущенных в обиход масонством. Орден Р. И.- по существу не что иное, как замаскированное масонство, выполнявшее после окончательного запрещения русского масонства Николаем I ту же самую роль, которую выполняло бы масонство, если бы оно не было запрещено. Орден Р. И., как и масонство, разветвлялся на множество различных ритуалов, политических сект и партий, часто враждовавших между собой, но преследовавших все одну и ту же цель - уничтожение Самодержавия. Несмотря на очень страстную борьбу между собой, все, составлявшие в совокупности Орден Р. И, политические группировки всегда ощущали свое духовное родство и видели друг в друге братьев по конечным стремлениям. Нормальные сообщества объединяют всегда чувство патриотизма, любви к чему-нибудь, стремление к творческой деятельности. Братство же Мистической Петли, мировое масонство, во всех ритуалах объединяется не любовью к существующему, а ненавистью. Ненавистью к существующим религиям, к монархиям и так далее. Ненависть объединяла и сплачивала воедино в особый политический орден и русскую интеллигенцию. Ненависть к Самодержавию, к Православию, к русскому историческому прошлому, ненависть к самобытным традициям русской культуры - таков идейный цемент скреплявший различные интеллигентские секты в одно духовное целое. Как и масонство, Орден Р. И. объединял две группы деятелей работавших в области подготовки революции духа, критиковавших религию, политическую власть, общественное устройство и подготавливавших насильственное свержение Самодержавия. И про первых и про вторых можно сказать то же самое, что писали про деятельность современного им масонства авторы "Всеобщей истории Церкви", изданной в 1853 году в Мадриде: "Однако увлеченные внутренними разногласиями эти общества не оставались меньше объединенными против предмета своей ненависти. Если не были согласны в средствах разрушения, то все были согласны разрушить. Основным правилом их политики было пользоваться всеми убеждениями, всеми интересами хотя бы и противоположными между собой, только бы они были под каким-нибудь видом враждебны религии и обществу" (т. VII, 318, 319). Если политические взгляды эсеров, октябристов, большевиков, меньшевиков, кадетов и разнились друг от друга, но все они были согласны, что царскую власть надо разрушить. "В самой пасти чудовища, - пишет Герцен, - выделяются дети, не похожие на других детей; они растут, развиваются и начинают жить.. совсем другой жизнью". Главная черта во всех их - глубокое отчуждение от официальной России, от среды их окружающей, и с тем вместе стремление выйти из нее, - а у некоторых и порывистое желание вывести и ее самое". Героиня романа Лескова "Некуда" нигилистка Лиза, говорит своим родным: "...с теми у меня хоть общая ненависть, а с вами - ничего". В характере интеллигенции с первых дней ее зарождения была ужасная черта. Ее девизом был девиз Екатерины Медичи: "НЕНАВИДЬТЕ И ЖДИТЕ!"

IV

В "Лекциях по русской истории" академик Платонов пишет: "Знакомясь с правительственной деятельность Николая I, ...мы приходим к заключению, что первые десятилетия царствования Императора Николая I были временем доброй работы, поступательный характер которой, по сравнению с концом предшествующего царствования очевиден. Однако, позднейший наблюдатель с удивлением убеждается, что добрая деятельность не привлекла к себе ни участия, ни сочувствия лучших интеллигентных сил тогдашнего общества, и не создала Императору I той популярности, которою пользовался в свои лучшие годы его предшественник Александр". Эта оценка Платонова является опровержением интеллигентского мифа поддерживаемого членом Ордена евреем Л. Дейчем в книге "Роль евреев в русском революционном движении", что "лица, желавшие так или иначе содействовать прогрессу, всегда начинали с мирных приемов и, только убедившись в невозможности достигнуть ими чего-нибудь, наталкиваясь на запрещения и преследования со стороны предержащих властей, переходили на насильственный путь. То же произошло и у нас" (т. I, 48). Нет, у нас, как указывает Платонов, произошло совсем - "не то же". Конфликт между Николаем и членами возникнувшего Ордена Р. И. состоял не в том, что члены Ордена стремились к прогрессу, а Николай был противником его. Сущность конфликта совершенно иная: в вольтерьянствующем, масонствующем и европействующем дворянстве, вошедшем в Орден, Николай имел не представителей нормальной политической оппозиции, а врагов ВСЯКОЙ ЦАРСКОЙ РОССИИ, СТремившихся уничтожить всякую царскую Россию и консервативную, и либеральную, и прогрессивную. ВСЯКУЮ! Как отмечал бывший член ЦК "Земли и Воли" Л. Тихомиров в своем труде "Монархическая государственность": "Эта интеллигенция - не только в своих крайних проявлениях, - но и в умеренных, так называемых либеральных, отрицала не частности строения, а самую строящую силу, требовала от нее не тех или иных мер, а того, чтобы она устранила самую себя, отдала Россию им". Уже Пушкин, еще на заре зарождения Ордена отметил, что в России очень много людей "стоящих в оппозиции не к правительству, а к России". Духовное равновесие, создавшееся в начале царствования Николая I, впервые после Петровской революции, после подавления заговора масоновдекабристов и запрещения масонства, совершенно не устраивало западнически настроенные круги дворянства, находившиеся во власти идей вольтерьянства и масонства: этим кругам, поставившим организаторов Ордена, нужна была не социально и политически прогрессирующая Царская Россия, а Россия без царской власти, которую они могли бы калечить по полюбившимся им масонским рецептам. Члены Ордена Р. И.
– были не представителями нормальной политической оппозиции, которых можно было умилостивить какими-либо уступками и привлечь их к сотрудничеству с властью, как ошибочно думали все цари начиная с Николая I. Вместо того, чтобы выжечь дотла возникнувший Орден принципиальных убийц Самодержавия, Православия и всех русских традиций, они расценивали членов Ордена, как заблудившихся русских, которых мягкостью наказаний (вспомним, как отнесся Николай I к Герцену, Бакунину) и рядом уступок (как на это надеялись Александр II и Николай II) можно привлечь к работе по преобразованию России. Но это была роковая ошибка, приведшая Россию к гибели. Указывая, что интеллигенция требовала от царей не частных уступок, не радикальных реформ в духе своей идеологии, а того, чтобы цари отдали Россию ей. Л. Тихомиров замечает: "Но на такой почве возможна только борьба, полное торжество победителя, полное уничтожение побежденного. Тяжкий смысл этого положения едва ли у нас сознавался властью, которая будучи, основана на нравственном единении с нацией, с трудом представляла себе, чтобы среди "своих" могли перед ней стать принципиальные враги. Но за то сама революционная интеллигенция, как "мирная", так и "боевая", вполне понимала положение и систематически направляла все свои усилия к тому, чтобы все устроительные меры власти, всякий шаг развития страны, обратить в орудие борьбы против данного строя". Всякая уступка со стороны власти, всякое снисхождение к политическим преступникам расценивалась только как слабость власти и основание для нового наступления и требования новых уступок. Трагизм положения состоял в том, что царская власть видела в своих будущих убийцах лишь непокорных, но все же "своих", с которыми надеялась рано или поздно, но все же придти к соглашению о совместном сотрудничестве. Немецкий историк Миллер, в книге "Россия" (Лейпциг. 1940 г.) пишет, что "Ни в одной европейской стране никогда не бывало "интеллигенции", образованного слоя, все устремления которого были бы посвящены социальной революции; в России же социальная революция была целью жизни образованных людей... Ни нигилисты, ни большевики, не удовлетворялись конституционными реформами: они хотели революции и только революции". Как голодного тигра не удовлетворишь тем, что позволишь откусить ему кусок своего тела, так не было способов удовлетворить политическими уступками политическое бешенство членов Ордена. С момента возникновения Ордена в России возникла атмосфера непрерывной гражданской войны. "Эти люди, - по оценке Достоевского, ничего не понимали в России, не видели ее своеобразия и ее национальных задач. Они решили политически изнасиловать ее по схемам Западной Европы "идеями", которыми они, как голодные дети, объелись и подавились". "Русские революционеры не понимали величайших государственных трудностей, создаваемых русским пространством, русским климатом и ничтожной плотностью русского населения. Они совершенно не разумели того, что русский народ является носителем порядка, христианства, культуры и государственности среди своих многонациональных и многоязычных сограждан. Они не желали считаться с суровостью русского исторического бремени (на три года жизни - два года оборонительной войны) и хотели только использовать для своих целей накопившиеся в народе утомление, горечь и протест. Они не понимали того, что государственность строится и держится живым народным правосознанием, и что русское национальное правосознание держится на двух основах - на Православии и на вере в Царя. Как "просвещенные" неверы, они совершенно не видели драгоценного своеобразия русского Православия, не понимали его мирового смысла и его творческого значения для всей русской культуры". "На этой политической близорукости, на этом доктринерстве, на этой безответственности - была построена вся программа и тактика русских революционных партий. Они наивно и глупо верили в политический произвол и не видели иррациональной органичности русской истории и жизни" (И. Ильин. "Наши Задачи"). Герой "Бесов" Петр Верховской так определяет задачи поставленные себе: "... я знаю, что прежде всего надо уметь разрушать и в этом моя задача: ни о каких будущих благах я не думаю".

V

Многие видные идеологи Ордена подчеркивают, что интеллигенция, это вовсе не синоним понятия образованное общество. И они правы. Образованный слой существовал и существует во всех странах. Существовал образованный слой и в России, начиная со времени Киевской Руси, почти за тысячу лет до появления интеллигенции, он-то и является творцом русской культуры. Этот же образованный слой продолжает существовать и после появления в России интеллигенции или, как мы уже указывали, - точнее Ордена Русской Интеллигенции. Орден Р. И.
– прямой результат Петровской Революции, результат ненормального духовного развития части русского образованного общества, трагические итоги отрыва европеизировавшихся слоев образованного общества от русских духовных традиций. В помещенной в сборнике "Вехи" статье П. В. Струве, например, пишет: "Интеллигенция есть результат таких особенностей, которых не знали остальные страны, органически развивавшиеся на основе своей культуры". Орден Р. И.
– результат той части Петровской революции, "которая угасила русский дух во имя голландского кафтана, которая поставила русскую национальную идею в учебное и подчиненное положение по отношению к национально и государственно отсталым идеям тогдашнего Запада". Только в результате Петровской революции, подорвавшей основы самобытной русской культуры, смог появиться противоестественный слой образованных и полуобразованных людей, который поставил целью своего существования окончательное разрушение русской государственности и русской культуры. Интеллигенция - это "народ в народе" - европейцы русского происхождения. "Реформа Петра Великого, - пишет Достоевский в программной статье журнала "Время", - нам слишком дорого стоила, она разъединила нас с народом". "Наша оторванность именно и началась с простоты взглядов одной России на другую. Началась она ужасно давно, как известно еще в Петровское время, когда выработалось впервые необычайное упрощение взглядов высшей России на Россию народную, и с тех пор, от поколения к поколению, взгляд этот только и делал у нас, что упрощался". "А простота - враг анализа. Очень часто кончается ведь тем, что в простоте своей вы начинаете не понимать предмета, даже не видите его вовсе, так что происходит уже обратное, то есть ваш же взгляд из простого сам собою и невольно переходит в фантастический". "С другой стороны, - пишет Достоевский Победоносцеву, касаясь упрощенного взгляда на европействующих интеллигентов, - мы говорим прямо: это сумасшедшие, и между тем, у этих сумасшедших своя логика, свое учение, свой кодекс, свой Бог даже, и так крепко засело, как крепче нельзя. На это не обращают внимания: пустяки, дескать, не похоже ни на что, значит пустяки. Культуры нет у нас (что есть везде), дорогой Константин Петрович, а нет через нигилиста, Петра Великого. Вырвана с корнем. А как не единым хлебом живет человек, то и выдумывает наш безкультурный поневоле что-нибудь по-фантастичнее, да по-нелепее, да чтоб ни на что не похоже было, потому что хоть все целиком у европейского социализма взял, а ведь и тут переделал так, что ни на что не похоже".. "...оказывается, - пишет Достоевский, в "Дневнике Писателя", - что мы, то есть интеллигентные слои нашего общества, - теперь какой-то уж совсем чужой народик, очень маленький, очень ничтожненький, но имеющий, однако, уже свои привычки и свои предрассудки, которые и принимаются за своеобразность, и вот, оказывается даже и желанием собственной веры".. С течением времени русская интеллигенция, соединившись в особый идейный орден сумела внедрить много лживых исторических, политических и социальных предрассудков и мифов. Одним из наиболее распространенных и наиболее вредных мифов является миф о том, что понятие интеллигенция обозначает лучшую, самую культурную часть русского образованного общества и что русская интеллигенция была той частью русского образованного общества, которая творила русскую культуру. Одним словом, что интеллигент значит образованных человек, принадлежащий к слою творцов русской культуры. На самом же деле русский интеллигент, выросший в результате совершенной Петром революции, есть уродливое, противоестественное смешение двух противоположных в своих духовных истоках, культур: европейской и русской. Он - олицетворение дисгармонии, всякого рода крайностей. Один из "творцов Февраля", проф. Ф. Степун, пишет в наши дни в альманахе "Мосты": "Кто же осуществил русскую революцию? Правилен только один ответ: революционная интеллигенция, рожденная духом петровских преобразований".

VI

Бердяев утверждает в "Русской Идее": "Русская интеллигенция есть совсем особое, лишь в России существующее, духовно-социальное образование". Бердяеву вторит Г. Федотов: "...Говоря о русской интеллигенции, мы имеем дело с единственным, неповторимым явлением истории. Неповторима не только "русская", но и вообще "интеллигенция". Как известно, это слово, т. е. понятие, обозначающее им, существует лишь в нашем языке. Разумеется, если не говорить об inteligentia философов, которая для Данте, например, значила приблизительно то же, что "бесплотных умов естество". В наши дни европейские языки заимствуют у нас это слово в русском его понимании, но не удачно: у них нет вещи, которая могла бы быть названа этим именем" (стр. 10). "Западные люди впали бы в ошибку, пишет Н. Бердяев в "Истоки и смысл русского коммунизма", - если бы они отождествили русскую интеллигенцию с тем, что на Западе называют Intellectuels - это люди интеллектуального труда и творчества, прежде всего ученые, писатели, художники, профессора и педагоги и пр. Совершенно другое образование представляет собою русская интеллигенция, к которой принадлежат люди не занимающиеся интеллектуальным трудом и вообще не особенно интеллектуальные. И многие русские ученые и писатели совсем не могли быть причислены к интеллигенции в точном смысле этого слова". "Термин "интеллигенция" изобретен и пущен в ход в 1876 году Боборыкиным. Слово это было выдумано Боборыкиным, потому что назрела необходимость обозначить как-то тот особый слой людей, духовно отличавшихся от всех остальных людей, который возник в России и похожего которому не было ни в одной из стран, культура которых развивалась органическим путем, не знала такого катастрофического разрыва с национальными духовными традициями, который возник в России после Петровской революции. Если бы слой похожий на "интеллигенцию" существовал в какой-нибудь из стран, то он имел бы уже соответствующее наименование. Но такого слоя нигде до того не существовало и для того, чтобы отличить интеллигенцию от существовавшего в России нормального образованного слоя, пришлось выдумать специальное название. Интеллигент, - по мнению Боборыкина, - не образованный, высокоразвитый человек, а "передовой" и "прогрессивный" человек. А в понятие прогрессивности в то время вкладывались определенные понятия, совершенно определенные точки зрения на "прогресс", эволюционное и революционное развитие человечества. "Интеллигент" - человек "прогрессивного мировоззрения", преданный революционно-якобинским идеям в той или иной степени - верноподданный идеи революционного развития общества. "Мы должны исходить из бесспорного, - указывает Г. Федотов, - существует (существовала) группа, именующая себя русской интеллигенцией, и признаваемая за таковую и ее врагами. Существует и самосознание этой группы, исконни задумывавшейся над своеобразием своего положения в мире над своим призванием, над своим прошлым. Она сама писала свою историю. Под именем "истории русской литературы", "русской общественной мысли", "русского самосознания" много десятилетий разрабатывалась история русской интеллигенции, в одном стиле, в духе одной традиции. И так эта традиция аутентическая ("сама в себе"), то в известном смысле она для историка обязательна. Мы ничего не сможем понять в природе буддийской церкви, например, если будем игнорировать церковную литературу буддистов".

VII

Самой характерной чертой оделяющей членов Ордена от представителей русского образованного слоя является тоталитарность их миросозерцания. Отмечая характерные признаки миросозерцания основателя Ордена Н. Бердяев писал: "Белинский, как типичный русский интеллигент, во все периоды стремился к тоталитарному миросозерцанию". "Он был нетерпим и исключителен, как все увлеченные идеей русские интеллигенты и делил мир на два лагеря" ("Русская Идея", страница 60-61). Белинский однажды заявил: "Мы люди без отечества - нет хуже, чем без отечества; мы люди, которых отечество - призрак, - и диво ли, что сами мы призраки, что наша дружба, наша любовь, наши стремления, наша деятельность - призрак". Беспочвенность, как самую характерную черту интеллигенции, отмечает и Бердяев во многих своих книгах. Вот несколько его таких высказываний: "Раскол, отщепенство, скитальчество, невозможность примирения с настоящим, устремленность к грядущему, к лучшей, более справедливой жизни - характерные черты интеллигенции". "Интеллигенция не могла у нас жить в настоящем, она жила в будущем, а иногда в прошедшем". "Интеллигенция была идеалистическим классом, классом людей целиком увлеченных идеями и готовыми во имя своих идей на тюрьму, каторгу и на казнь". Интеллигенты в своих наиболее радикальных слоях не имели почти точек соприкосновения ни с русским прошлым ни с настоящим. "Для интеллигенции, - указывает Бердяев, - характерна беспочвенность, разрыв со всяким сословным бытом и традициями". "Интеллигенция жила в расколе с окружающей действительностью, которую считала злой, и в ней выработалась раскольничья мораль. Крайняя идейная нетерпимость русской интеллигенции, была самозащитой: только благодаря своему идейному фанатизму она смогла выдержать преследования и удержать свои черты". Точно такую же характеристику дает интеллигенции и Г. Федотов в статье "Трагедия интеллигенции" ("Новый Град"): У интеллигенции "Идеал коренится в "идее", в теоретическом мировоззрении, построенном рассудочно и властно прилагаемые к жизни, как ее норма и канон. Эта "идея" не вырастает из самой жизни, из ее иррациональных глубин, как высшее ее рациональное выражение. Она как бы спускается с неба, рождаясь матерью землей". "Говоря простым языком русская интеллигенция "идейна" и "беспочвенна". Это ее исчерпывающие определения. Они не вымышлены, а взяты из языка жизни: первое, положительное, подслушано у друзей, второе, отрицательное, у врагов (Страхов). Постараемся раскрыть их смысл. Идейность есть особый вид рационализма, этически окрашенный". "К чистому познанию он предъявляет, по истине, минимальные требования. Чаще всего он берет готовую систему "истин", и на ней строит идеал личного и общественного (политического) поведения. Если идейность замещает религию, то она берет от нее лишь догмат и святость: догмат, понимаемый рационалистически, святость - этически, с изгнанием всех иррациональных, мистических или жизненных основ религии. Догмат определяет характер поведения (святость), но сама святость сообщает системе "истин" характер догмата, освящая ее, придавая ей неприкосновенность и неподвижность. Такая система не способна развиваться. Она гибнет насильственно, вытесняемая новой системой догм, и этой гибели идей обыкновенно соответствует не метафорическая, а буквально гибель целого поколения". "Русское слово "интеллигенция", - пишет известный меньшевик Дан в "Прохождении большевизма", - обозначает не профессиональную группу населения, а особую социальную, объединенную известной политической солидарностью" (стр. 32). "Интеллигент, - пишет проф. В. Вейдле в "Три России", - одинаково не признавал своим человеком, не разделявшего его политических идей и человека безразличного к политическим идеям. У Врубеля, Анненского или Скрябина могли быть (как впрочем, и, у любого бюрократа) интеллигентские черты, но классический интеллигент не счел бы этих людей своими и окончательно отшатнулся бы от них, если бы мог поставить им на вид малейшую политическую ересь - подобно тому, как достаточно было профессору не высказать одобрения студенческой забастовке, чтобы его отчислили от интеллигенции... К духовной свободе относилась враждебно, как большая часть бюрократии, так и большая часть интеллигенции". Инакомыслие со времен Герцена, Бакунина и Белинского всегда считалось интеллигенцией самым злейшим преступлением из всех существующих на свете".

VIII

Что является самой характерной чертой членов Ордена, которая отделяет его от русского образованного слоя, и на основании которой сами члены Ордена отделяют себя от русского образованного общества? Вот что пишут на этот счет идеологи Ордена: "Попробуем сузиться.
– пишет Г. Федотов.
– Может быть, епископ Феофан, Катков, не принадлежат к интеллигенции, как писатели "реакционные", а интеллигенцию следует определять, как идейный штаб русской революции? Враги, по крайней мере, единодушно это утверждают, за это ее и ненавидят, потому и считают возможным ее уничтожение - не мысли же русской вообще, в самом деле? Да и сама интеллигенция в массе своей готова смотреть на себя именно таким образом". Г. Федотов то же самое говорит, что утверждал в своей двухтомной "Истории русской общественной мысли" Иванов-Разумник, писавший, что все разветвления Ордена, несмотря на ожесточенную борьбу зачастую между собой, роднила их и объединяла между собой "борьба за освобождение". То есть борьба за освобождение от Православия, Самодержавия и традиций русской самобытной культуры. Интеллигенция была не профессиональной группой работников умственного труда, не особой экономической группой общества, а особой идеологической группой, образовавшейся из самых различных социальных слоев русского общества. Бердяев в книге "Истоки и смысл русского коммунизма" считает что самой характерной чертой интеллигенции была ее революционность: "Для русской интеллигенции, в которой преобладали социальные мотивы и революционные настроения, которая породила тип человека, единственной специальностью которого была революция, характерен крайний догматизм... Интеллигенция всегда была увлечена какими-либо идеями". "После подавления восстания декабристов русская интеллигенция окончательно сформировалась в раскольничий тип. Она всегда будет говорить про себя "мы", про государство, про власть - "они". По мнению Г. Федотова "в истории русской интеллигенции основное русло от Белинского, через народников к революционерам наших дней". Члены Ордена Р. И. всегда страдали манией известной у немецких психиатров под названием "вельт-фербессер", то есть страстью изменять мир. Признаки этой мании: недовольство всем существующим, осуждением всех, кроме себя и раздражительная многоречивость не считающаяся с реакцией слушателей. Характеризуя идейную настроенность перед революцией, С. Франк пишет в "Падении кумиров": "Преобладающее большинство русских людей из состава, так называемой, "интеллигенции" жило одной верой, имело один "смысл жизни": эту веру лучше всего можно определить, как веру в революцию". "Весь XIX век, - пишет Н. Бердяев, - интеллигенция борется с Империей, - исповедует безгосударственный, безвластный идеал, создает крайние формы анархической идеологии. Даже революционносоциалистическое направление, которое не было анархическим, не представляло себе, после торжества революции, взятия власти в свои руки и организации нового государства". Как видим и Н. Бердяев, и Г. Фетодов, и Дан, и С. Франк - разными словами все подтверждают определение Г. Федотова, что интеллигенция считала себя штабом революции и действительно таким штабом была. Члены Ордена независимо от своих политических и социальных взглядов все сходились в убеждении, что жизнь в России может быть улучшена не путем эволюционного, постепенного развития, а только путем революционной перестройки. Масштабы и размеры этой революционной перестройки каждая интеллигентская секта определяла уже по-своему. "В. А. Маклаков, - писал как-то в "НРС" член Ордена Юрьевский, представитель высокой интеллигентности, член интеллигентской профессии, всю жизнь вращавшийся главным образом среди интеллигенции, не принадлежал к "русской интеллигенции". С первого взгляда это кажется абсурдом или просто надуманным парадоксом. Русский интеллигент вне "русской интеллигенции". Однако, это факт..." Разъясняя свою точку зрения, Юрьевский пишет: "...Слой образованных людей и русская интеллигенция понятия не совпадающие. Образованный человек, ученый, профессор, мог быть в рядах русской интеллигенции. Мог и не быть. Л. Толстого, с его отрицанием государства, цивилизации, вероятно, нужно к ней причислить, но в нее уж никак нельзя вставить Ключевского или Чичерина. Определить физиономию, характер ордена "русской интеллигенции" - проблема далеко не простая, хотя о ней, и в связи с нею, написано множество страниц и среди них материалы Охраны и жандармских допросов. Она сама о себе постоянно вопрошала - кто она, зачем она, и правильно замечено, что иной раз под видом русской литературы, русской общественной мысли, русской философии (отчасти это относится к недавно опубликованной солиднейшей "История русской философии" В. В. Зеньковского) писались история русской интеллигенции. Природа русской интеллигенции крайне сложна и разнородна. На одном полюсе ее подвижники, мечтавшие о царстве любви и принуждаемые ненавидеть, на другом - все повально ненавидевшие без малейшего стремления что-либо. На одной стороне - Герцен, Лавров, Михайловский, Перовская, Александр Ульянов (брат Ленина), Каляев, Сазонов, на другом Чернышевский, Бакунин (за его спиной Нечаев!), Ткачев, Ленин. В ордене различные психологические типы". Что же сближает различных людей, членов Ордена интеллигенции? На этот вопрос Е. Юрьевский дает следующий верный ответ: "...Авторы, судившие русскую интеллигенцию, призывавшие ее к самопознанию, самокритике, не делали никакого различия между группами и направлениями, входившими в орден. Для них это единый блок. Различия в нем стерты общим, что по их мнению, объединяло всею интеллигенцию. Но в этом общем они с минимумом внимания остановились на том, что действительно является общим знаменателем у самых разнородных групп "ордена". Имею ввиду их отношение к сложному понятию, сложному явлению, особому течению жизни, определяемому словом эволюция. Умственное и чувственное ее приятие было абсолютно чуждо всей русской интеллигенции. Это самая характерная основная черта ее физиономии, в тот или иной момент, в акте или рассуждении, у всех видов интеллигенции проявлявшаяся. Нельзя, например, в народоправцах, народных социалистах, близких к ним интеллигентах-трудовиках - видеть максималистов. Все же они - бесспорно члены ордена, и как все оттенки с максималистическими программами, психологически, нутром, не принимали путь эволюции. В ней все всегда видели нечто, "применительно к подлости", скверно ползучее. Представление об эволюции, "медленным шагом, робким зигзагом" (слова из стихотворения, кажется, Мартова) вызывало чувство омерзения, тошноты. Никакая "дарвинистическая" теория эволюции, входившая у большинства интеллигенции необходимой частью в "цельное мировоззрение", не могла побороть эту тошноту. Самое слово эволюция было изгнано из политического словаря интеллигенции, а когда о ней говорилось, она появлялась с неизбежной эсхатологической начинкой, с революционным "скачком" чрез исторический барьер, с той диалектической "алгеброй революции, которая, по убеждению Герцена, "необыкновенно освобождала человека и не оставляла камня на камне от мира христианского". Эволюция требует известных компромиссов, соглашений, уступок. "Принцип" интеллигенции их отвергал. Хотели не ремонта здания, даже не капитального ремонта, а сноса всего общественного здания и постройки на его месте совершенно нового, без единого кирпичика от прежнего. Приходится сказать, что именно это крайнее антиэволюционное умонаправление и умонастроение и нашло себе выражение и осуществление в действительности: ни на что непохожий тоталитарный строй в России, построенный "с преобразованием природы" коммунистами..."

IX

Если употреблять термин "интеллигент" в точном значении с его истинным смыслом, то есть тем смыслом, который в него вкладывала сама интеллигенция, то слово "интеллигент" означает образованного человека из среды интеллигенции. Интеллигенты и полуинтеллигенты считались внутри Ордена интеллигенции людьми политически равноценными, разница была только в степени образования, их уравнивало принципиально одинаковое отношение к революции, к самодержавию, к русской истории, к отрицанию возможности улучшения русской жизни эволюционным путем, весь тот сложный комплекс идеалов, который китайской стеной ограничивал русского образованного и русского необразованного человека от русского интеллигента и полуинтеллигента. Полуинтеллигент увеличив запас своих знаний мог превратиться в интеллигента, то есть в образованного человека особого духовного типа. Но человек обычного, нормального духовного типа, получив образование не становился интеллигентом, и интеллигенты его своим не считали. И, в силу того, что критерием для определения интеллигента или не интеллигента является не степень его образованности, а тип его миросозерцания, один и тот же человек мог быть одно время интеллигентом, а мог и перестать быть им. Самые яркие примеры тому - духовный путь знаменитого Льва Тихомирова, из члена "Народной Воли" ставшего автором "Монархической Государственности", или духовная эволюция Ф. Достоевского, из интеллигента, увлеченного взглядами Фурье и Сен-Симона, ставшего гениальным противником идеи революционного изменения русской жизни (излюбленной идеи русской интеллигенции, которая резко расчленяла верхи русского общества на два непримиримые лагеря - образованное общество и русскую интеллигенцию). Существует и такая точка зрения, что интеллигенция - левая, революционно настроенная часть духовной элиты страны. Поэтому когда хотят подчеркнуть разрушительную, революционную роль русской интеллигенции, то говорят о левом, революционном крыле интеллигенции. Тут происходит путаница - с терминологией - проистекающая из неясности мышления. Да, русская интеллигенция имела свое левое крыло, но она имела и свое правое крыло. Но деление на правую и левую интеллигенцию происходит внутри Ордена интеллигенции (или духовно социального образования, как указывает Н. Бердяев). Левая интеллигенция является левой частью интеллигенции, а не левой частью русского образованного класса. Правильнее будет вкладывать в термин "интеллигенция" такое же содержание, какое в него вкладывают общепризнанные идеологи русской интеллигенции. Если понимать интеллигенцию так, как понимают ее крупнейшие идеологи интеллигенции, то не нужно будет проделывать ту совершенно ненужную работу, которую зовет проделывать Б. Ширяев, когда он пишет: "Мы должны установить также и ступенчатость, иерархию интеллигенции в самой себе". И "ступенчатость" и "иерархия" интеллигенции самой в себе давным давно уже установлена самими интеллигентскими кругами. Е. Юрьевский, который считает себя членом Ордена интеллигенции совершенно прав, когда пишет в своей рецензии о мемуарах В. Маклакова: "Природа русской интеллигенции крайне сложна и разнообразна. На одном полюсе ее подвижники, мечтавшие о царстве любви и принуждаемые ненавидеть, на другом - все повально ненавидевшие без малейшего стремления что-либо любить". Да Орден объединял в своих рядах различные психологические типы, но превалировали в нем - "все повально ненавидевшие без малейшего стремления что-либо любить". Целый ряд идеологов Ордена детально расшифровывал ступенчатость строения Ордена. Основным критерием для зачисления в Орден они брали не степень образования и интеллектуальный уровень, а отношение лица к идее эволюционного изменения русской жизни и тоталитарность его мировоззрения. Поэтому деление интеллигенции на "правую" и "левую", "либеральную", "радикальную" и "революционную" должно производиться не в пределах русского образованного слоя, в который механически включается интеллигенция, как органическая составная часть его, а только в пределах Ордена. "В свои пределы группа эта, - пишет видный меньшевик Дан в "Истории большевизма", - вмещает .довольно широкую гамму миросозерцаний, философий, взглядов и партий. Но общим для зачисляемых в нее образованных (и необразованных.
– Б. Б.) людей является их политический и социальный радикализм". Русских образованных людей от интеллигентов отличает не только разница политических идеалов, но главным образом - разница мировоззрений и вер. Уже в 1850 году Герцен писал про Орден Р. И.: "У них учреждена своя радикальная инквизиция, свой ценз идей. Идеи и мысли, удовлетворяющие их требования, имеют права гражданства и гласности, другие объявляются еретическими и лишены голоса. У них образовалось свое обязывающее предание, идущее с 1789 года (т. е. Французской революции, организованной мировым масонством.
– Б. Б.), своя религия, религия исключительная и притеснительная" ("С другого берега"). В своем ответе эсеру Вишняку Н. Ульянов писал: "Взять, хотя бы, известную "Историю русской общественной мысли" Иванова-Разумника, написанную типичным "интеллигентом". Там, на протяжении обоих томов, упорно проводится мысль об интеллигенции, как особой группе, отнюдь не совпадающей с всей массой образованных людей, тем более людей науки, литературы, музыки, техники. Напротив, старательно подчеркивается, что ни талант, ни знание, не делают еще человека двигателем прогресса. Интеллигенция, по его словам, "есть этически - антимещанская, социологически - внесословная, внеклассовая, преемственная группа, характеризуемая творчеством новых форм и идеалов и активным проведением их в жизнь в направлении к физическому и умственному, общественному и личному освобождению личности". Можно соглашаться или не соглашаться с таким определением, но нельзя не вывести из него заключения об особом назначении и особой направленности "интеллигенции" каковые не имеют ничего общего с природой науки и искусства. "Активное проведение в жизнь" идеалов может соблазнить, но может и не соблазнить художника и ученого (чаще всего оно их не соблазняет, а отталкивает, особенно, если "идеал" рождается не из их собственного творчества, а навязывается им извне). В зависимости от этого ученый, художник могут либо быть, либо не быть "интеллигентами". Категория эта, во всяком случае, лежит за пределами их творчества, о чем сам Иванов-Разумник твердит неустанно. Чтоб не оставить в этом сомнений, он с особой силой подчеркивает: "Для интеллигенции характерен не акт творчества самого по себе, но главным образом направление этого творчества и активность в достижении; сами же по себе ни наука, ни искусство не составляют прогрессивного процесса". Трудно выразиться яснее, пишет Н. Ульянов. Анненков был прав, отмечая, что Орден Р. И. стоит - "поперек всего течения современной ему жизни, мешая ей вполне разгуляться". Орден своей фанатичной антинациональной деятельностью замораживал нормальное политическое и социальное развитие России беспрерывно провоцируя Царскую власть на всевозможные ограничения. В 1924 году проф. Степун писал: "В России революционная идеология была не только отсталою, но тою революционною силою, которая десятилетиями расстреливала из приземистых крепостей толстых журналов и газетных траншей все самые талантливые явления русской духовной жизни: русскую религиозную философию, русский символизм, все передовое антипередвижнеческое искусство, Розанова и даже... Достоевского".

X

Миросозерцанию и творчеству представителей русского образованного слоя не характерны ни тоталитарность. мировоззрения, ни фанатизм и утопичность политических взглядов, ни тенденциозность и предвзятость творчества: русский образованный человек и русский интеллигент - это антиподы во всем: в психологии, миросозерцании, мироощущении и т.д. Да это и вполне понятно, если вспомнить, какие цели преследует русский образованный слой и члены Ордена Р. И.: цель первых - творить русскую самобытную культуру, цель вторых - любой ценой добиться уничтожения русского национального государства, на почве которого только и может развиваться и цвести русская культура. Все наиболее ценное во всех областях русской культуры создано отнюдь не интеллигентами, а теми образованными русскими людьми, которых ни Бердяев, ни Федотов, ни другие идеологи русской интеллигенции никогда не причисляли к Ордену Р. И. Творчество членов Ордена Белинского, Чернышевского, Писарева, Герцена, Михайловского, СалтыковаЩедрина, Успенского, Горького - в литературе, Перова и ему подобных тенденциозных "белинских от живописи" - это, как ни преувеличивай, все же задворки русской культуры. То, что внесла русская интеллигенция со времени своего возникновения в русскую культуру, все отмечено печатью второсортности: она не столько является творцом, сколько фактором, задерживавшим и затруднявшим развитие русской культуры, и в конечном итоге своего развития - в большевизме - явилась беспощадным разрушителем русской культуры. С момента своего возникновения Орден Р. И. находился в беспрерывной гражданской войне с верховной русской властью и со всем русским образованным классом, со всеми творцами русской культуры, со всеми русскими образованными людьми, отказывавшимися от сомнительной чести принадлежать к Ордену политических фанатиков и изуверов. Плоский уровень мышления, унаследованный членами Ордена от Белинского, отталкивал от себя всех подлинных носителей русского духа и подлинных создателей русской культуры. Видный деятель Ордена в царствование Николая II П. Струве признается, что "чем подлинее был талант, тем ненавистнее ему были шоры интеллигентской общественной утилитарной морали, так что силу художественного гения у нас почти безошибочно можно было измерить степенью его ненависти к интеллигенции: достаточно назвать гениальнейших - Достоевского, Тютчева и Фета". По мнению Бердяева, которое разделяют и многие другие идеологи интеллигенции, тоталитарность миросозерцания является главным признаком, по которому "можно даже определить принадлежность к интеллигенции. Многие замечательные ученые специалисты, как например, Лобачевский или Менделеев, не могут быть в точном смысле причислены к интеллигенции, как и наоборот, многие, ничем не ознаменовавшие себя в интеллектуальном труде, к интеллигенции принадлежат". "Беспочвенность, - пишет Г. Федотов в "Трагедия интеллигенции", есть отрыв от быта, от национальной культуры, от национальной религии, от государства, от класса, от всех органических выросших социальных и духовных образований". "Только беспочвенность, как идеал (отрицательный) объясняет, почему из истории русской интеллигенции справедливо исключены такие, по своему тоже "идейные" (но не в рационалистическом смысле) и, во всяком случае прогрессивные люди (либералы), как Самарин, Островский, Писемский, Лесков, Забелин, Ключевский, и множество других. Все они почвенники - слишком коренятся в русском национальном быте и в исторической традиции. Поэтому гораздо легче византисту-изуверу Леонтьеву войти в Пантеон русской интеллигенции, хотя бы одиночкой демоном, а не святым, - чем этим гуманнейшим русским людям: здесь скорее примут Мережковского, чем Розанова, Соловьева, чем Федорова. Толстой и Достоевский, конечно, не вмещаются в русской интеллигенции. Но характерно, что интеллигенция с гораздо большей легкостью восприняла рационалистическое учение Толстого, чем православие Достоевского. Отрицание Толстым всех культурных ценностей, которым служила интеллигенция, не помешало толстовству принять чисто интеллигентский характер. Для этого потребовалось лишний раз сжечь старые кумиры, а в этих богосожжениях интеллигенция приобрела большой опыт. В толстовстве интеллигенция чувствовала себя на достаточно "беспочвенной почве": вместе с англо-американцами, китайцами и индусами. Век Достоевского пришел гораздо позднее и был связан с процессом отмирания самого типа интеллигентской идейности". Александр Блок писал в статье "Судьба Апполона Григорьева": "Грибоедов и Пушкин заложили твердое основание зданию истинного просвещения. Они погибли. На смену явилось шумное поколение сороковых годов во главе с В. Белинским, "белым генералом" русской интеллигенции. Наследие Грибоедова, Пушкина, Державина и Гоголя было опечатано: Россия "Петровская" и "допетровская" помечены известным штемпелем. Белинский служака исправный, торопливо клеймил своим штемпелем все, что являлось на свет Божий". На докладе в Париже И. Бунакова-Фондаминского, бывшего террориста, после революции раскаявшегося и перешедшего из иудаизма в православие, Мережковский утверждал: "Вспомните, как началась интеллигенция. Типичный интеллигент, Белинский, встретился с Гоголем. Как Белинский отнесся к великой религиозной трагедии русского духа? Ему просто показалось, что Гоголь крепостник. Он даже не понял, о чем идет речь. Я считаю Белинского крупным и значительным человеком, но с большим легкомыслием к трагедии Гоголя нельзя было отнестись. Или Писарев и Пушкин. Пушкин был понят, принят вопреки интеллигенции. То же самое было с Достоевским, да и с Толстым. Толстой, Достоевский, В. Соловьев - это все представители русского духа, русской культуры. И с ними у интеллигенции была сильная непрерывная борьба. Не было цензуры жестче цензуры интеллигентской. Я знал лично Михайловского и я знал его цензуру. А ведь он при этом, еще все время говорил о свободе". Еще Лавров в "Исторических письмах" утверждал: "...Профессора и академики, сами по себе, как таковые, не имели и не имеют ни малейшего права причислять себя к интеллигенции". "Что же, быть может, интеллигенция избранный цвет работников умственного труда?
– задает вопрос Федотов.
– Людей мысли по преимуществу? И история русской интеллигенции есть история русской мысли без различия направлений? Но где же в ней имена еп. Феофана Затворника, Победоносцева, Козлова, Федорова, Каткова, - беру наудачу несколько имен в разных областях мысли". Конечно, никого из пересчисленных в состав разношерстного по идейным взглядам Ордена зачислить нельзя. Не зачисляли еп. Феофана Затворника и Победоносцева в состав Ордена до Г. Федотова, не зачисляет их и он. "Идея включить Феофана Затворника в историю русской интеллигенции, - пишет Федотов, - никому не приходила в голову по своей чудовищности. А между тем влияние этого писателя на народную же жизнь было несомненно более сильным и глубоким, чем любого из кумиров русской интеллигенции". А вот утверждение из книги известного меньшевика Дана "Происхождение большевизма": "...самые ученые и образованные люди, всецело поглощенные умственным трудом, стоят вне этой группы, если они настроены консервативно или реакционно. На иностранных языках нет выражения адэквантного русскому слову "интеллигенция" потому, что в иностранной жизни не было и нет обозначаемого этим словом понятия". (Страница 32).

XI

Н. Ульянов в статье "Интеллигенция" пишет: "Писателей и поэтов, вполне преданных своему искусству, к интеллигенции не причисляли. В шестидесятых, семидесятых, восьмидесятых годах, когда это слово возникло и пользовалось наибольшей популярностью, они служили примером того, чем не должен быть интеллигент. Имена Пушкина и Лермонтова, как раз считались самыми одиозными. Отметали и "кабинетных ученых". За ничтожным исключением, вся русская литература, наука, весь артистический мир были отлучены от "интеллигенции" ее учителями и вождями. С своей стороны и деятели русской культуры платили ей столь же неприязненными, брезгливыми чувствами. Особенно не терпел ее Чехов: "- Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, ленивую, не верю даже, когда она страдает и жалуется". Недавно умерший масон М. Алданов утверждает в "Ульмской Ночи", что все самые выдающиеся представители русского образованного общества, которые творили русскую культуру, не обладали политическим максимализмом свойственным русской интеллигенции. "Заметьте, - пишет он, - все большие русские писатели могли знать западно-европейские крайние революционные учения. Начиная от Гоголя, они могли бы и даже собственно должны были бы знать и о марксизме. Между тем ни одного из них (не причислять же к большим писателям Горького) марксизм ни малейшего влияния не оказал. Один "невежественный" Лев Толстой читал "Капитал" и даже делал на полях пометки. Но он причислял Маркса к тем ученым, которые ставят себе целью "удержать большинство людей в рабстве меньшинства..." "Да еще Владимир Соловьев, на этот раз проявил весьма неуместную "бескрайность", косвенно сравнивая марксизм (как впрочем и некоторые другие экономические учения) с порнографией. "Я разочаровался в социализме, - пишет он, - и бросил заниматься им, когда он сказал свое последнее слово, который есть экономический материализм, но в ортодоксальной политической экономии ничего принципиального и не было, кроме этого материализма". "А все другие наши писатели, художники, композиторы? Они и в политике, и в своем понимании мира, были умеренные люди, без малейших признаков максимализма. Ломоносов, Крылов, Пушкин, Лермонтов, Тютчев, Грибоедов, Гоголь, Тургенев, Гончаров, Лесков, Фет, Чайковский, Мусоргский, Бородин, Рубинштейн, Брюллов, Суриков, Репин, Левитан, Лобачевский, Чебышев, Менделеев, Павлов, Мечников, Ключевский, Соловьев были в политике самые умеренные люди, либо консерваторы, либо либералы, без малейших признаков бескрайности. Такими все они были и в своем творчестве". Достоевский был в юности интеллигентом, учеником Белинского, но потом понял ложность идей исповедуемых Орденом Р. И. и стал непримиримым врагом Ордена. "В политике он был умеренный консерватор, - пишет Алданов, - в "Дневнике Писателя" вы, пожалуй, не найдете ни одной политической мысли, которую не мог бы высказать рядовой консервативный публицист" ("Ульмская Ночь"). Подобную же точку зрения развивает Алданов и в предисловии, написанном к книге М. Осоргина "Письма о незначительном": "Почти все классические русские писатели, композиторы, художники, за одним (или может быть двумя) исключениями ни в политике, ни в своем общем понимании мира, ни в личной жизни "марксизма" не проявляли... Достоевского должно считать исключением в жизни, можно - с оговорками - считать исключением в философии и уже никак нельзя в политике: автор "Дневника Писателя" был все-таки "умеренный консерватор". Толстой поздних лет, Толстой "Воскресения" и философских работ конечно, был исключением". "...народные сказители представляются нам забавной диковиной, писал А. Блок, - начала славянофильства, имеющие глубокую опору в народе, всегда были роковым образом "помехой интеллигентским" началам; прав был Самарин, когда писал Аксакову о "недоступной черте существующей между "славянофилами" и "западниками". На наших глазах интеллигенция, давшая Достоевскому умереть в нищете, относилась с явной и тайной ненавистью к Менделееву. По-своему она была права; между ними и была та самая "недоступная черта" (Пушкинское слово), которая определяет трагедию России. Эта трагедия за последнее время выразилась всего резче в непримиримости двух начал - менделеевского и толстовского: эта противоположность даже гораздо острее и тревожнее, чем противоположность между Толстым и Достоевским". Между тоталитарной по своему мировоззрению интеллигенцией и мировоззрением выдающихся представителей русского образованного общества, между мировосприятием одних и других, лежит непроходимая пропасть: это были два мира, обреченные на вечную борьбу, до уничтожения одного из них. М. Цейтлин в статье "Восьмидесятые годы" ("Нов. Журнал", XIV) вспоминал про редактора прогрессивного "Северного Вестника" А. Волынского "яркого и очень необычного человека, критика, философа, эстета и немного пророка", который "мог говорить часами, как одержимый, вдохновенно и самозабвенно. Говорят, что случались с ним при этом ляпсусы: "Небо вверху", - возглашал он, предваряя антитезу Мережковского, и при этом указывал на пол, и "небо внизу", - и он возводил руки к потолку". Философ, эстет и "немножко пророк" Волынский напоминает всю русскую интеллигенцию, которая во все периоды своего существования, от Белинского и до Ленина, тоже всегда ошибочно указывала, где находится земля, а где небо. Лесков писал, однажды художнице Бем: "Лев Николаевич очень весел. Рассказывает, как его дочери "пошили порток ребятам" и потом спрашивает: "хороши ли портки?" А ребята отвечают: "Портки-то хороши, только в них никуда бечь нельзя". Так и члены Ордена Р. И. Пошили они для России "портки" по самым наилучшим масонским выкройкам. И "портки" получились лучше некуда. Одна беда - в них, как, и в штанах, пошитых дочерями Л. Толстого, России "никуда бечь нельзя". * * * "Я думаю, - пишет Н. Бердяев в статье "О смене поколений и о вечном возвращении" ("Новый Град" № 5), - что коллективность мышления, коллективность суждений, коллективность, совести - характерный признак той русской интеллигенции, которая под старость и после потрясений революции готова признать себя борцом за индивидуума против уничтожающего индивидуума коммунизма. Индивидуальное, личное мышление свойственно только одним одиночкам, как К. Леонтьеву или В. Розанову. Сейчас не любят философии, но это совсем не ново, философию никогда не любили в широких кругах интеллигенции. Коллективное общественное мнение русской интеллигенции было очень деспотическим. Черт общих с коммунизмом было очень много. Интеллигенция очень походила на секту, довольно нетерпимую, со своими коллективными. моральными и социальными догматами. От этого интеллигентного коллектива легко отлучали за индивидуальные, личные суждения и мысли. Коммунисты совсем не так оригинальны, как это кажется. Откуда они взяли свой материализм, свою вражду к религии, к метафизике, к эстетике и красоте, исключительно социальный характер своего миросозерцания, свое исключительное поклонение наукам естественным и экономическим за счет наук гуманитарных и философских, свою идеализацию трудящихся классов, рабочих и крестьян, как единственных, настоящих людей, свою сектантскую нетерпимость? Все это взято от Чернышевского, от старой интеллигенции. Но дети и внуки этой старой интеллигенции, превратившиеся в отцов и дедов, враждующие с коммунизмом, сами забыли свое прошлое, свои истоки. Если бы русский нигилизм и русские крайние народнические направления в свое время могли осуществить свою программу, реализовали бы ее в жизни, то, вероятно, получился бы строй и быт, мало отличный от советского".