Чтение онлайн

Читателю ничего не надо полагать в данном случае: это очередная натяжка, решительно ни на чем не основанная. Ни Маниковский не был масоном, для такого утверждения нет решительно никаких доказательств, ни тем более не существовало какого-то списка масонов-военных, который открывался бы фамилией генерала (Керенский, как мы помним, утверждал, что вообще никаких списков не велось). Но что действительно было верно — это то, что Маниковский принадлежал к числу весьма правых генералов (императрица одно время думала даже сделать его военным министром). Он действительно не терпел буржуазию, которая бессовестно наживалась на войне, тем более ее идейных вождей — кадетов в первую очередь. Доклад, который излагает Н. Яковлев, и представлял собой проект избавления военной промышленности от хищников — промышленников, которые и дело делают плохо, и казну грабят беспощадно.

Иными словами, Маниковский выступает здесь полностью в унисон с царизмом, как таковым. Несколько странная позиция для масона, да еще входящего в некий зловещий для «верхов» список. К этому добавим, что критика Маниковским своекорыстия буржуазии по своей политической направленности совершенно совпадала с аналогичной критикой Маркова-2 и других ультраправых.

Чувствуя это, Н. Яковлев после цитированного нами отрывка пытается выйти из Трудного положения следующим рассуждением: на смену старой власти, доживавшей Последние месяцы, «как видно из доклада, Шли люди решительные, конечно, не чета дряблой массе русской буржуазии. Но они не оценили той массы, которую двигал примитивный инстинкт обогащения. Последний оказался сильнее, чем сложные планы, имевшие в виду конечное благо буржуазии и во имя его требовавшие немедленных жертв» [11] . Вожди буржуазии против самой буржуазии. Такое в истории бывает. Так было частью и в России; например, кадеты и буржуазная масса, чьи интересы они выражали, не находили до Февральской революции общего языка по многим позициям, в том числе и по вопросу о вакханалии хищнической наживы промышленников, торговцев и спекулянтов за счет народа и армии. Но разница, и весьма существенная, здесь состояла в том, что кадеты были действительными представителями и выразителями интересов русской империалистической буржуазии, а царский генерал Маниковский был представителем и выразителем интересов царского режима, был сторонником не ущемленной всякими там «народными представительствами» царской власти.

В конце книги Н. Яковлев возвращается к своей центральной идее, которую он обозначил во введении: главной ставкой масонов был дворцовый заговор. Им принадлежит этот замысел, они же его собирались осуществить. Таким образом, вырисовывается и сквозной композиционный элемент задуманного труда — масоны и заговор, масоны и сверхконспирация. Но, увы, финал не оправдал надежд. Если вначале у читателя была надежда: впереди еще вся книга, то конец книги явил нам и конец надежд. Камнем преткновения для Н. Яковлева стали здесь, выражаясь его словами, «громадные достижения советской историографии» [12] в число которых входит и разработка вопроса о так называемом «заговоре буржуазии», т. е. о том самом дворцовом заговоре, который автором выдается за масонский.

Наиболее обстоятельно исследовали вопрос об этом заговоре В. С. Дякин [13] и особенно Е. Д. Черменский [14] . Они сказали о нем новое слово, доказали несостоятельность имевшей широкое хождение в нашей литературе концепции «двух заговоров», показали мизерность сделанного по части «заговора буржуазии» Гучковым и прочими незадачливыми заговорщиками и, что является главным в данном случае, не нашли ни малейших масонских следов в нем, хотя, конечно, были прекрасно осведомлены о его масонской интерпретации Мельгуновым, прочитав его книгу задолго до того, как Н. Яковлев стал интересоваться русским масонством. Яковлев же и на этот раз поступает точно так, как поступал на протяжении всей книги: то, что противоречит его концепции, как бы исчезает из природы, перестает существовать. Перестали, конечно, существовать и указанные нами работы. Остается, следовательно, только Мельгунов, но и здесь мы имеем дело не с ним, а с вольной интерпретацией его слов и дел.

«Хотя многое точно установить невозможно, — пишет автор, — главное ясно — в последние недели самодержавия на него (заговор. — А. А.) сделали ставку масоны. По их линии, несомненно, были объединены оба заговора — гучковский и львовский. Образовались конспиративные комитеты». «Сам Гучков, — продолжает автор, — впоследствии признавал, что он подыскивал нужную для переворота воинскую часть, работая в составе «комитета трех» с Некрасовым и Терещенко. Они предложили ему как создать этот комитет, так и войти в него». Параллельно с этим комитетом существовали и другие. Так, Астров рассказывал, что Некрасов упорно, но безуспешно вербовал его стать пятым членом «пятерки», в которой уже состояли Керенский, Терещенко, Коновалов и сам Некрасов [15] .

Так излагается версия Мельгунова. У самого Мельгунова она выглядит несколько иначе. На первый взгляд, писал Мельгунов, два центральных проекта заговора — львовский и гучковский — развивались независимо. Но на самом деле связь была, и «преимущественно по масонской линии» [16] . Ни одного доказательства в пользу этого утверждения Мельгунов не приводит. Оно абсолютно голословно и представляет одно из многих «предположений и догадок», о которых он предупреждал в начале своей книги. Вместо доказательства или в качестве такового он на многих страницах ведет рассказ о возрождении масонства в России в начале XX в. и, лишь доведя его до 1915—1916 гг., сообщает нам о «пятерке», о которой пишет Н. Яковлев, вне всякой связи с заговорами Гучкова и Львова.

Главным доказательством существования «пятерки» у Мельгунова являются рассказы Астрова, которые кое-что «разъясняют». Войти в «пятерку» звал Астрова «в интимной беседе» Некрасов осенью 1916 г. Он сказал, что в нее входят, помимо него самого, еще Керенский, Терещенко и Коновалов. Астров отказался, и пятым членом стал И. Н. Ефремов. Из всей этой «пятерки», заключает Мельгунов, только Коновалов «мог быть не масоном, но логически приходится заключать, что он принадлежал к составу масонского «ордена» 1915 г.». Таким образом, продолжает он, «наличность «пятерки» как будто бы можно считать установленной. Мысль о конспиративном центре возникла, по-видимому, еще в 15 г. ...». В доказательство идет ссылка, а затем подробный рассказ о... «Диспозиция № 1» [17] .

Смысл этого неожиданного перехода от «пятерки» к «диспозиции» может быть только один: автор допускает, что между «Комитетом народного спасения» и «пятеркой» есть какая-то преемственная связь, а возможно, это одна и та же организация.

Сказать это прямо Мельгунов все же не решается, но и одного такого допущения достаточно, чтобы понять, зная теперь о том, что такое на самом деле была знаменитая «Диспозиция № 1», с какой осторожностью надо относиться ко всем его масонским умозаключениям. Его основной способ доказательств, как это он и сам невольно признает, не столько фактический, сколько логический. Кстати, его логическое доказательство возможного масонства Коновалова свидетельствует о том, что его сведения о масонах были очень неполны и отрывочны; Коновалов, как мы теперь знаем, был действительно масоном, и притом активным, а Мельгунову этот факт известен не был.

Но, если Мельгунов все-таки проявляет какую-то осторожность, прибегает к недомолвкам и предположениям, то Н. Яковлев сомнений не испытывает: по его мнению, оба заговора, гучковский и львовский, «несомненно», были объединены масонами в лице пресловутой «пятерки». При этом его утверждение, что Гучков позже признал, что, подыскивая для переворота воинскую часть, делал это в составе «комитета трех» (с Некрасовым и Терещенко, которые и предложили ему создать и войти в этот комитет), не подтверждается. Подобных заявлений Гучков никогда не делал.

Все дальнейшие доказательства Мельгунова о связи заговоров Гучкова и Львова через масонов выглядят очень своеобразно. Он приводит примеры политической активности Некрасова и Коновалова, совершенно не связанной с заговорами, и делает отсюда еще один «логический» вывод: раз они были радикально настроены и проявили энергичную деятельность, значит, принимали участие и в заговорщической деятельности [18] . Некрасов и Терещенко действительно суетились и носились с идеей заговора, тому есть свидетельства. Но нет ни одного доказательства, что они что-то сделали конкретное в этом отношении, и уж совсем нет никаких данных, что они были координаторами Гучкова и Львова, тем более что «заговор» последнего вообще очень сомнителен, скорее всего, это еще один миф, которых было так много в то бурное время.

Нельзя отнести к числу научных и дальнейшие доказательства Н. Яковлева. Так, в частности, он приводит рассказ Шульгина о том, что к нему в январе 1917 г. пришел некто Н. и начал «зондировать» по части того, «о чем воробьи чирикали за кофе в каждой гостиной, т. е. о дворцовом перевороте». Шульгин отказался, и Некрасов на этом отбыл. Он не назвал имени Зондирующего, но «то, — добавляет Н. Яковлев от себя, — был, конечно, Некрасов» [19] . Этот рассказ взят Н. Яковлевым из известной книги Шульгина «Дни», в которой тот действительно ведет речь о Некрасове. Рассказ этот широко использован в литературе до Н. Яковлева в качестве одного из доказательств, что идея дворцового заговора овладела чуть ли не всей оппозиционной «общественностью» в конце 1916 — начале 1917 г. Именно к этому и сводится смысл этой сценки, описанной так живо Шульгиным. Но делать на основании этого рассказа вывод, что Некрасов явился к Шульгину для переговоров в качестве полномочного представителя объединенной заговорщической фирмы Гучков—Львов, ни один серьезный исследователь, конечно, не будет, потому что Шульгин не дает для этого никаких оснований. Все, что можно сказать по этому поводу, — это то, что Некрасов приходил для зондажа. А приходил ли он только по собственной инициативе, или за ним стоял еще кто-нибудь, можно только предполагать, не более.