Чтение онлайн

Особенно привлекательными в глазах братьев казались высшие степени ордена, в частности, степень мага, сулившая ее обладателям ни много, ни мало, как непосредственное общение с самим Высшим существом. Но до степени этой русским братьям было еще далеко, так как теоретический градус - это, как мы уже знаем, самая младшая степень розенкрейцерства. На ней и остановилось большинство русских адептов ордена. Обладателей более высоких степеней среди них было немного: И.-Г.Шварц, Н.И.Новиков, А.М.Кутузов, Г.Я.Шредер, Н.Н.Трубецкой, Ю.Н.Трубецкой.

Московские розенкрейцеры, констатировал Н.М.Карамзин, были "ни что иное, как христианские мистики: толковали природу и человека, искали таинственного смысла в Новом и Ветхом завете, хвалились древними преданиями, унижали школьную мудрость и прочее; но требовали истинных христианских добродетелей от своих учеников, не вмешивались в политику и ставили в закон верность своему государю. Их общество под именем масонства распространилось не только в двух столицах, но и в губерниях; открывались ложи, выходили книги масонские, мистические, наполненные загадками" [476].

Мистический туман ордена розенкрейцеров наложил неизгладимый отпечаток на обряды и порядки, царившие в ложах этого сообщества. Обстановка масонских собраний у розенкрейцеров была не для слабонервных и отличалась мрачностью и таинственностью: затянутые черным атласом стены помещения, жертвенник, треугольные столы для секретаря и ритора. При вступлении в "градус" посвящаемый давал торжественную клятву на всю оставшуюся жизнь "поклоняться вечному всемогущему Иегове и по возможности стараться премудрость его через натуру познать"; отрекался от сует мира и обязывался свято соблюдать обет молчания.

Такой же сумрачной и далеко не братской была и внутренняя обстановка в ложах, где процветали мелочный контроль, слежка и доносительство. Каждые три месяца - подробнейший отчет о всех делах и внутренних переживаниях.

Проверялась и личная корреспонденция братьев [477].

Любопытны в связи с этим письма-отчеты Н.И.Новикова ("Коловион"), которые он вынужден был давать, несмотря на свое высокое положение в ордене, своему непосредственному начальнику, уже известному нам немцу Г.Я.Шредеру. "Высокопочтеннейший!

Высокодостойнейший начальник!
– униженно обращается наш знаменитый просветитель к этому проходимцу.
– С радостным сердцем получил я отпуск ваш и повеление ваше относительно сочинению описания, в каком положении дела типографические находятся ... Но как ни тяжело бремя сие, однако повеления ваши и волю высших наших высокославных начальников с истинною покорностью во всю жизнь мою исполнять буду ...". Но самое поразительное в этом письме-отчете - так это душевные откровения Николая Ивановича, уместные, быть может, по отношению к своему священнику на исповеди, но отнюдь не по отношению к заезжему поручику-немцу: "Но коль чужд еще я сей Божественной любви. Часто еще, весьма часто и рано встать, и поздно лечь, и в слякоть погоды для друга своего не хочется. С пролитием слез пишу я сии строки". Коснувшись далее пункта 7 присланного ему вопросника о распространении любви в его сердце, Н.И.Новиков опять кается: "Чувствую, однако, - пишет он, - что часто еще и ныне проступаюсь в рассуждении грубости и ласковости. Но благодаря милосердного моего Спасителя, что в ту же минуту и чувствую сии проступки, раскаиваюсь, стражду внутренне о сем и прошу и молю милосердия его, да подкрепит оно меня в сем искреннем истинном хотении быть со всяким ласкову, ни с кем грубу и стараться отпущать от себя всякого довольным" [478].

Настольными книгами московских розенкрейцеров являлись сочинения западноевропейских мистиков: Беме, Сен-Мартена, Арндта. Особенно популярен был среди них Сен-Мартен, русский перевод сочинения которого, принадлежавший П.И.Страхову, был опубликован Н.И.Новиковым в 1785 году. "Первые книги, родившие во мне охоту к чтению духовных, были: "О заблуждениях и истине" (Сен-Мартена - Б.В.) и Арндта "Об истинном христианстве"", - отмечал в своих воспоминаниях И.В.Лопухин [479].

Учитывая особый пиитет московских розенкрейцеров перед Сен-Мартеном, любопытен отзыв о его сочинении знаменитого Вольтера. "Герцог Ришелье, писал он д"Аламберу, - хвалил мне книгу, озаглавленную "О заблуждениях и истине". К моему несчастию, я ее выписал. Не думаю, чтобы когда-либо было напечатано что-либо более абсурдное, темное, сумасшедшее и глупое, чем эта книга" [480]. "Они, - писал о берлинских розенкрейцерах А.Н.Пыпин, представляли собой партию ретроградов и обскурантов, от которых тем более можно было опасаться вреда, что деятели ее имели значение при прусском дворе" [481].

В идейном плане розенкрейцерство было ничем иным, как своего рода консервативной реакцией на французское просвещение XVIII века с присущими для последнего атеизмом, материализмом и культом разума. Науке и разуму розенкрейцеры противопоставляли интуицию и веру. Отсюда их резкие выпады против философов-энциклопедистов.

"Я думаю, что сочинения вольтеров, дидеротов, гельвециев и всех антихристианских вольнодумцев много способствовали к нынешнему юродствованию Франции", - писал И.В.Лопухин в письме А.М.Кутузову от 14 октября 1790 года [482].

Разум, учил уже известный нам руководитель московских розенкрейцеров И.Г.Шварц, способен к познанию лишь внешней, видимой стороны явлений, и явно бессилен проникнуть в мир внутренний, духовный. Познавательный процесс, с точки зрения розенкрейцеров, состоит не в логической работе ума, а в мистическом озарении сверху. Но кто может рассчитывать на это озарение?
– Только нравственно совершенный человек. Масонской добродетели в учении розенкрейцеров отводилось, таким образом, чисто служебное, вспомогательное значение. Главная же цель их заключалась в познании истины, существа Бога, природы и человека [483].

Не меньший консерватизм проявляли московские розенкрейцеры и в политическом плане, выступая здесь как безусловные сторонники самодержавных форм правления и сохранения крепостного права [484]. Известны случаи и торговли братьями-масонами своими крепостными людьми, причем в роли продавцов выступали, как это ни странно, сами руководители ордена, духовные пастыри движения. У него, рассказывал сосед Н.И.Новикова по его подмосковному имению Д.П.Бутурлин, "был вроде секретаря молодой человек из крепостных, которому он дал некоторое образование. Он и при гостях всегда обедал за одним столом с барином". И вот, приезжает однажды старик Бутурлин к Н.И.Новикову и видит, что молодого человека у него уже нет, и спрашивает:

– Где же он?.

– Он совсем избаловался, - отвечал Н.И.Новиков, и я отдал его в солдаты.

– Вот вам и либерал, мартинист, передовой человек. А нет сомнения, что Новиков в свое время, во многих отношениях был передовым, либералом в значении нынешнего выражения. "Что же следует из того вывести?" - вопрошал в связи с этим П.А.Вяземский.
– Ничего особенного и обыкновенно. Поступок Новикова покажется чудовищным, а потому и невероятным нынешним поколениям либералов ... Но в свое время подобная расправа была и законна, и очень просто вкладывалась в раму тогдашних порядков и обычаев. Дело в том, что можно быть очень передовым человеком по тому или иному вопросу, каковым был Новиков. Например, по вопросу о печати и журналистике. А вместе с тем, быть по иным вопросам строгим охранителем и сторонником порядков и учреждений не только нынешних, но и вчерашних" [485].