Чтение онлайн

– Это можно устранить: я тебе надиктую, что они должны будут говорить, а ты им это вдолби, и пусть они стоят на одном, что знали отца моего и мать.

– Понимаю-с!
– проговорил Савелий Власьев.
– Но тут еще другое есть, присовокупил он, усмехнувшись, - больно они мерзко одеты, все в лохмотьях!

– В таком случае, купи им новое платье и скажи им, чтобы они являлись в нем, когда их потребуют по какому бы то ни было нашему делу.

– Сказать им это следует, только послушаются ли они?.. Пожалуй, того и гляди, что пропьют с себя все, окаянные!
– возразил Савелий Власьев.

– А если пропьют, другое им сделаешь!.. Стоит ли об этом говорить?

– Слушаю-с, - сказал на это Савелий Власьев и хотел было уже раскланяться с барином, но тот ему присовокупил:

– Если ты мне все это дело устроишь, я тебе две тысячи дам в награду.

– Благодарю-с на том!
– отозвался несколько глухим голосом Савелий Власьев и ушел.

Нет никакого сомнения, что сей умный мужик, видавший на своем веку многое, понял всю суть дела и вывел такого рода заключение, что барин у него теперь совсем в лапах, и что сколько бы он потом ни стал воровать по откупу, все ему будет прощаться.

Не ограничиваясь всеми вышесказанными мерами, Тулузов на другой день поутру поехал для предварительных совещаний в частный дом к приставу. Предприняв этот визит, Василий Иваныч облекся в форменный вицмундир и в свой владимирский крест. Частный пристав, толстый и по виду очень шустрый человек, знал, разумеется, Тулузова в лицо, и, когда тот вошел, он догадался, зачем собственно этот господин прибыл, но все-таки принял сего просителя с полным уважением и предложил ему стул около служебного стола своего, покрытого измаранным красным сукном, и вообще в камере все выглядывало как-то грязновато: стоявшее на столе зерцало было без всяких следов позолоты; лежавшие на окнах законы не имели надлежащих переплетов; стены все являлись заплеванными; даже от самого вицмундира частного пристава сильно пахнуло скипидаром, посредством которого сей мундир каждодневно обновлялся несколько.

– Я получил от вас бумагу, - начал Тулузов с обычным ему последнее время важным видом, - в которой вы требуете от меня объяснений по поводу доноса, сделанного на меня одним негодяем.

– Да, что делать?.. Извините!
– отвечал частный пристав, пожимая плечами.
– Служба то повелевает, а еще более того наша Управа благочиния, которая заставляет нас по необходимости делать неприятности обывателям.

– Кто ж этого не понимает?.. И я приехал не претензии вам изъявлять, а посоветоваться с вами, как с человеком опытным в подобных делах.

– Благодарю вас за доверие и сочту себя обязанным быть к вашим услугам.

– Услуга ваша будет для меня состоять в том, чтобы вы научили меня, в каком духе дать вам объяснение.

– То есть, я полагаю, - произнес решительным тоном частный пристав, что вам лучше всего отвергнуть донос во всех пунктах и учинить во всем полное запирательство.

– Да мне запираться-то не в чем, понимаете?
– возразил с некоторым негодованием и презрительно рассмеявшись Тулузов.

– Знаю-с это, - извините, что не так выразился!.. Отвергнуть весь донос, - повторил частный пристав.

– Мало, что отвергнуть, - продолжал Тулузов, - но доказать даже противное.

– А это еще лучше, если вы можете!
– подхватил частный пристав.

– Могу-с!
– отвечал с окончательною уже величавостью Василий Иваныч. Я представлю вам свидетелей, которые знали меня в детстве, знали отца моего, Тулузова.

– И превосходно, отлично!
– воскликнул частный пристав.
– Тогда этот донос разлетится в пух и прах!

– Но вы, конечно, указанных мною свидетелей вызовете в часть и спросите?
– допытывался Тулузов.

– Непременно-с!
– проговорил частный пристав.

– И я просил бы вас, Иринарх Максимыч, - назвал Тулузов уже по имени частного пристава, - позволить мне быть при этом допросе.

По лицу частного пристава пробежал как бы маленький конфуз.

– По закону этого, ваше превосходительство, нельзя, - сказал он, - но, желая вам угодить, я готов это исполнить... Наша проклятая служба такова: если где не довернулся, начальство бьет, а довернулся, господа московские жители обижаются.

– Ну, это дураки какие-нибудь!
– произнес, вставая, Тулузов.
– Я не замедлю вам представить объяснение.

– Бога ради; мы уже подтверждение по этому делу получили!
– воскликнул жалобным тоном частный пристав.

– Не замедлю-с, - повторил Тулузов и действительно не замедлил: через два же дня он лично привез объяснение частному приставу, а вместе с этим Савелий Власьев привел и приисканных им трех свидетелей, которые действительно оказались все людьми пожилыми и по платью своему имели довольно приличный вид, но физиономии у всех были весьма странные: старейший из них, видимо, бывший чиновник, так как на груди его красовалась пряжка за тридцатипятилетнюю беспорочную службу, отличался необыкновенно загорелым, сморщенным и лупившимся лицом; происходило это, вероятно, оттого, что он целые дни стоял у Иверских ворот в ожидании клиентов, с которыми и проделывал маленькие делишки; другой, более молодой и, вероятно, очень опытный в даче всякого рода свидетельских показаний, держал себя с некоторым апломбом; но жалчее обоих своих товарищей был по своей наружности отставной поручик. Он являл собою как бы ходячую водянку, которая, кажется, каждую минуту была готова брызнуть из-под его кожи; ради сокрытия того, что глаза поручика еще с раннего утра были налиты водкой, Савелий Власьев надел на него очки. Когда все сии свидетели поставлены были на должные им места, в камеру вошел заштатный священник и отобрал от свидетелей клятвенное обещание, внушительно прочитав им слова, что они ни ради дружбы, ни свойства, ни ради каких-либо выгод не будут утаивать и покажут сущую о всем правду. Во время отобрания присяги как сами свидетели, так равно и частный пристав вместе с Тулузовым и Савелием Власьевым имели, как водится, несколько печальные лица. Опрос потом начался с отставного поручика.

– Вы знали родителя господина Тулузова?
– спросил его частный пристав.

– Знал!
– нетвердо выговорил поручик.
– У нас в бригаде был тоже Тулузов...

– Это к делу нейдет!
– остановил его частный пристав.

– Пожалуй, что и нейдет!.. Позвольте мне сесть: у меня ноги болят!..

– Сделайте милость!
– разрешил ему пристав.

Савелий Власьев поспешил пододвинуть поручику стул, на который тот и опустился.

– Я раненый... и ниоткуда никакого вспомоществования не имею... бормотал, пожимая плечами, поручик.

– Но подтверждаете ли вы, что знали отца господина Тулузова?
– повторил ему пристав.

– Утверждаю!
– воскликнул громко, как бы воспрянув на мгновение, поручик.

– Тогда подпишитесь вот к этой бумаге!
– сказал ему ласковым голосом пристав.

Поручик встал на ноги и долго-долго смотрел на бумагу, но вряд ли что-нибудь прочел в ней, и затем кривым почерком подмахнул: такой-то.

– Могу я теперь уйти?
– спросил он.

– Можете, - разрешил ему частный.

Поручик пошел шатающейся походкой, бормоча:

– За неволю пьешь, когда никакого нет состояния, а я раненый, - служить не могу...

Тулузов за приведение такого пьяного свидетеля бросил сердитый взгляд на Савелия Власьева и обратился потом к частному приставу, показывая глазами на ушедшего поручика:

– А ведь часто бывал в доме моего покойного отца... Я его очень хорошо помню, был весьма приличный молодой человек.

– Что делать? Жизнь!
– отвечал на это философским тоном частный и стал спрашивать старичка-чиновника: