Чтение онлайн

– А ты решил ограбить банк?

– Для начала хочу поклянчить, а уж если не дадут…

Я почувствовала, что каменею, словно меня изнутри заливали цементом.

– Ты… пойдешь просить деньги?

– А что ты предлагаешь? – Рассердился он, и я поняла, что его самого так и корежит от омерзения. – Ждать, пока они сами придут и предложат? Так не придут ведь!

– Тихо, тихо, – я уверенно погладила его взъерошенные, жесткие волосы – брат позволял проделывать такое только мне. – Надо подумать.

– Пока ты думаешь, цены на бумагу растут!

– Что ты хочешь, – инфляция!

– Я хочу издать мою книгу, – он вдруг побледнел так, что я решила, будто его сейчас стошнит, и непроизвольно отстранилась.

Но Аркадий понял это движение по-своему и отрывисто спросил:

– Что? Считаешь это белой горячкой? Вы все думаете, что я безнадежен?

– Никто так не думает, ты же знаешь.

– Я знаю. Я действительно безнадежен. Но разве это может помешать мне издать книгу?

– Конечно, не может.

Он опять вспылил:

– Почему ты вечно со мной соглашаешься? Моей утешительницей подрядилась? Может, тебе стоило хоть разок на меня разозлиться?

– Сейчас разозлюсь, – пригрозила я, и Аркадий не выдержал, разулыбался. Он никогда не был красивым мальчиком, но радость делала его удивительно милым.

Запустив руки в густые волосы, он тихо пожаловался:

– Мне так плохо… Кажется, умереть легче.

– Никто из нас не знает, каково это – умирать.

– А вдруг и не суждено узнать? Умрешь, а там темнота. Никакого длинного коридора. Никакого света в конце.

– Приятная утренняя болтовня…

Аркадий вдруг встревожился:

– Крыска еще не ушла? Нехорошо отпускать ее без пары ласковых…

– У нее последний экзамен сегодня, – напомнила я.

– Ну, за Крыску можно не беспокоиться.

– Не такая уж она и железная.

– А кто сказал, что железная? Умная просто. Подвинься-ка.

Беззастенчиво отбросив простыню, Аркадий бережно спустил с кровати ноги и замер в томительном ожидании. Я ни разу не изнывала от похмельного синдрома, и тем не менее отчетливо представляла, как разливается по суставам злая ломота, готовая вывернуть их и расплющить; желудок ворочается у горла отвратительным сгустком, а испускаемый им яд вливается в мозг, раскаляя беззащитную кору до температуры вулканической лавы. Брат живописал свои мучения столь смачно, что я не однажды разделила их с ним. Когда он впервые заговорил о похмелье, я поверила в его писательский талант.

– До ванной дойдешь? – Я уже готова была помчаться за тазом.

– Ты называешь ванной тот убогий метровый гибрид, что позволяет умываться, не вставая с унитаза, но лишает удовольствия побултыхаться в горячей воде?

– Не прибедняйся, зимой у нас есть горячая вода.

– Смешно сказать, из батарей воруем! Может, этим мы и довели страну до нищеты?

Я повернула к себе его осунувшееся лицо и сказала противным бодрым голосом:

– А ты, видно, неплохо себя чувствуешь. Может, и завтрак осилишь?

Его худое горло испуганно дернулось, и я отскочила. Но мой маленький братик становился мужчиной. Выпучив глаза, он переждал приступ, осторожно выдохнул и сам скривился от запаха. К обеду на него «нападет жор», и он примется жадно поедать наши скудные запасы, стоя у распахнутой дверцы холодильника и порыкивая от нетерпения.

– Не сейчас, – произнес Аркадий гордо и поднялся, бесцеремонно опершись о мое плечо.

Не успев приготовиться, я так и осела, сдавленно крякнув, хотя брата никак нельзя назвать гигантом. Татьяна презрительно кличет его «недомерком», но чувствует, что это прозвище, при всей его вульгарности, не дотягивает до ласковой «Крыски».

Я помогла брату надеть его единственный, доставшийся от деда, халат из темно-зеленого шелка, с ядовито-лиловыми цветами, стелющимися по подолу, и обшлагами им в тон. Аркадий утверждал, что дед подбирал расцветку под стиль своей жизни, и передал внуку, как родовое проклятье. Последние пятьдесят лет своей жизни наш дед практически не выходил из запоя и мирно скончался во сне, ни разу не пожаловавшись на какие бы то ни было боли. В моменты ясности рассудка он успел сварганить нашего отца, купить двухэтажный дом на берегу таинственного пруда с дикими утками и перевести особнячок на бабушкино имя. Каким образом ему удалось осуществить все это, никто из нашей семьи вслух не рассуждал.

Когда мы выбрались из комнаты брата, допивавшая свой кофе Татьяна метнула в нас взгляд, способный взорвать шаровую молнию. Глаза у нее очень темные, и почти лишены белков. Но стоит сестре опустить ресницы, как ее узкое лицо начинает излучать розовое свечение кротости. Уверена, что отвечая экзаменатору, Татьяна вообще не поднимает веки.

– Я уже ухожу, – заявила она обиженно.

Кофе ей почему-то нравилось пить стоя. От негодования она притоптывала и отхлебывала так громко, что Аркадий снова судорожно схватился за горло.

– Смерти моей хочешь? – Простонал он и едва заметно скосил глаза в сторону кухни.

Мама не могла не слышать его голоса: в нашей квартире трудно сообщить что-то по секрету даже шепотом. Просто утро плавно вступало в стадию наказания. Маме неизменно удавалось опутать Аркадия сетями самобичевания, в которых он корчился и плакал до тех пор, пока она не считала нужным ослабить узелок.

– Я пошла, – громко повторила Таня и, оставив чашку на подоконнике, прошла мимо с независимым видом.

– Дикая кошка дико замахала своим диким хвостом, – пробормотал Аркадий ей вслед.

– Что ты с ним вечно нянчишься? – Прошипела сестра, когда я вышла проводить ее. – Еще наплачешься…

Я молча поправила ей галстук. Татьяна предпочитала брючные костюмы и тонкие галстуки, считая, что выглядит стильно. Именно так это и выглядело, особенно в сочетании с рассыпанными по плечам светлыми волосами. У нас троих были очень жесткие волосы, отец полагал – в бабушку. Только женщина с сильным характером могла на протяжении десятков лет управляться со взбалмошным, вечно нетрезвым человеком, каким был наш дед. Похоронив его, она неожиданно устроила в его огромном, по нашим меркам, доме нечто вроде приюта для обиженных жен. Наверняка бывали дни, когда она сама мечтала поселиться в подобном приюте.

Я вспомнила о ней, провожая сестру, потому что вечером прочла письмо, в котором одна из бабушкиных компаньонок просила меня приехать. Бабушка была больна и даже не могла написать самостоятельно.

– Постой, – я придержала Таню за галстук. – Ты подумала? Ты поедешь со мной?

Она недовольно скривилась:

– Слушай, у меня сейчас экзамен, а ты…

– Не очень-то тебя вчера волновал этот экзамен.

– А у тебя есть деньги на дорогу?

– Отец сказал, что немного подлевачил.