Чтение онлайн

Если западные страны хотят снова вернуться к уровню занятости, вовлеченности в экономику и удовлетворенности трудом, наблюдавшемуся до стагнации, им нужно найти выход из нее. Решение, собственно, состоит в том, чтобы подстегнуть «инновации», как об этом говорили некоторые экономисты и другие специалисты. Но у этого слова есть целый ряд различных значений, и разговоры о том, каким образом страны могут увеличить объем инноваций (в правильном смысле слова) только-только начались. Поиски мер для ускорения инноваций потребуют от западных стран базового понимания причин их появления в современной истории.

Я полагаю, что представленная в этой книге позиция, новизна которой заключается в том, что на первый план в ней выдвигаются низовые инновации и связанные с ними общественные ценности, а также в том, что она подчеркивает преимущества трудовой жизни, обусловленной этими инновациями, может прояснить то, как мы очутились в нашем нынешнем положении. Что еще важнее, она может показать пути возвращения к поиску, риску и самовыражению, к ежедневным открытиям и инновациям, которые, собственно, и были величайшим достижением Запада.

В каком-то отношении эта книга — рассказ о современных экономиках, которые возникли в XIX веке и боролись за свою жизнь в XX столетии, то есть экономиках, обладающих низовым динамизмом, порождающим внутренние инновации. Впервые я задумал эту книгу как анализ того ядра современной системы, которое лежит в основе бурного потока инноваций, предполагая, что такой анализ поможет сохранить то, что еще работает. Однако в процессе ее написания я увидел, что система в значительной степени деградировала, поставив в опасное положение и себя, и «славную историю». Поэтому в итоге в этой книге пришлось рассказывать не только о возникновении современных экономик на Западе примерно два столетия тому назад, их материальном прогрессе, обеспечиваемой ими вовлеченности в экономику и человеческом процветании. В ней также пришлось рассказать об упадке современной экономики. В Америке этот упадок начался около сорока лет назад: устойчивое замедление роста, снижение вовлеченности в экономику — сначала среди рабочего класса, потом и среди работников со средним доходом, — и утрата удовлетворенности трудом — все это симптомы снижения динамизма и, следовательно, среднего темпа инноваций. В Европе исчезновение собственных инноваций произошло раньше и носило более глубокий характер, хотя и было замаскировано заимствованием инноваций из Америки. Поэтому сокращение инноваций в Америке в конечном счете привело к резкому замедлению европейских экономик, особенно в Италии и во Франции. В поисках причин этого явления в этой книге я обращаюсь одновременно и к институтам, которые способствуют или препятствуют динамизму, и к ценностям, которые его поощряют или, наоборот, отвращают от него.

Динамизм современной экономики опирается на ряд современных институтов. В частном секторе формирование законов о собственности и компаниях позволило людям, которые хотят быть инноваторами, открывать новые фирмы и так же быстро их закрывать, независимо от взглядов общества на сей счет, если таковые у него вообще имеются. Фондовые рынки, банки и патенты шли навстречу долгосрочным замыслам, а следовательно и инновациям, крупным и мелким. В государственном секторе немногие имевшиеся в те времена институты и программы были сориентированы на далекое будущее. Ряд мер на протяжении нескольких десятилетий привел к расширению ресурсов, доступных для инвестиций и инноваций, от займов под крупномасштабные проекты и выделения земли поселенцам-первопроходцам до освобождения рабов и создания законов для защиты инвесторов и кредиторов. Существовали политические привилегии и имели место случаи подкупа, но они не способны были остановить предпринимателей и задушить инновации. Потом все это изменилось.

Теперь в некогда современных институтах все прогнило. В производстве и финансах — а не только в правительствах — процветает краткосрочное мышление. В частном секторе генеральные директора больше не имеют долгосрочных интересов в своих компаниях, а у паевых фондов есть лишь краткосрочный интерес к тем акциям, с которыми они работают. В результате практически все инновации могут появиться лишь благодаря аутсайдерам — стартапам и индивидуальным венчурным инвесторам, конкурирующим с давно сложившимися компаниями и отраслями. Это краткосрочное мышление сокращает предложение инноваций — инновационность, рисковый капитал и число смелых конечных потребителей, которые необходимы для инноваций. В государственном секторе корпоративизм из Европы пришел в Америку и дал метастазы в виде кумовства, блата и покровительства, так что взяточничество стало наименьшим из зол. Корпоративизм также привел к резкому увеличению количества всевозможных правил, грантов, займов, гарантий, налогов, вычетов, исключений и расширений патентов, направленных главным образом на то, чтобы служить группам интересов, приближенным и друзьям политиков. Защита групп интересов лишает аутсайдеров с новыми идеями возможности пробиться на рынок. Все это еще больше сокращает приток инноваций. И это еще не все. Контакты корпоративистского государства с политическими сторонниками и лоббистами также сокращают долю рынка, доступную для новаторов. За прошедшее десятилетие совместные усилия крупных банков, крупных компаний и правительства в Америке и Европе привели к стремительному росту задолженности по ипотеке, наращиванию суверенного долга и необеспеченных социальных обязательств. Таким образом, Америка вслед за Европой получила параллельную экономику, получающую подпитку от идей политических элит, какими бы они ни были, а не от новых коммерческих идей. Все это сокращает преимущества инновации, то есть спрос на инновации.

В этой книге также рассматривается возвращение чрезмерно традиционных ценностей — сдерживающих и давящих установок и убеждений, которые восходят к эпохе, предшествующей Новому времени. В Новое время, в широком его понимании, начиная с XVI века начал формироваться ряд современных ценностей, которые стали основой низового динамизма, выявив в людях стремление оставить след, творить, исследовать и играть роль первопроходцев: хорошая жизнь — это жизнь, проживаемая во всей ее полноте. Люди наделены воображением, позволяющим создавать новые вещи, и способностью суждения, позволяющей думать самостоятельно. Прорывы в понимании случаются, когда устоявшимся идеям приходится соревноваться с новыми. Экономика работает лучше, если у человека есть право собственности. И каждый имеет право трудиться ради собственной выгоды, ради собственности, а не служить средством для достижения целей других людей — общества или собственного супруга. Достижения в экономике поощряются, если уже сложившимся компаниям и их сотрудникам приходится конкурировать с новичками. Креативность и развитие желаний в современном мире делает его будущее неопределенным. Так что современный мир открыт для того, чтобы мы на него «воздействовали»! Лишь в немногих странах современные понятия взяли верх над абсолютизмом, детерминизмом, антиматериализмом, сциентизмом, элитизмом и приматом семьи. Эти немногие счастливцы поддерживали современно-капиталистические экономики в XIX веке вплоть до их заката в XX столетии. Но это тоже изменилось.

Теперь баланс между современными и традиционными ценностями в целом, как представляется, значительно отклонился назад. Возможно, интенсивность, с которой поддерживаются современные ценности, или число тех, кто их придерживается, и не снизились. Данные немногих имеющихся опросов показывают, что современные ценности отвоевали или укрепили свои позиции в 1990-е годы — возможно, благодаря ажиотажу, вызванному интернет-бумом. Однако данные исследователей фиксируют резкий рост влияния традиционных ценностей. К ним, конечно, относятся семейные ценности и ценности сообщества, а также некоторые вековые этические догмы: синхронное развитие, отказ от действий, таких как конкуренция, которые способны причинить вред другим, и право на компенсацию за каждый переворот, вызванный рынком или государством.

Также имеются свидетельства того, что эти ценности оказывают все большее влияние на экономики Запада. Возрождение семейных и коммунитарных ценностей частично лишило компании их инновационного духа, требуя от них больше заботиться о жизни сообщества и семьи и меньше — о своей собственной прибыли. С распространением подхода, требующего «учета заинтересованных сторон», любой, кто решит создать инновационную компанию, должен понимать, что его права собственности окажутся «размытыми», потому что придется иметь дело с рядом самых разных фигур — собственными работниками, группами интересов, адвокатами и представителями сообщества, которые свято верят в то, что у них тоже есть законная «доля» в результатах компании. Многие наемные работники чувствуют, что имеют право на свое рабочее место (независимо от того, что многие люди могли бы делать ту же работу дешевле), пока они вносят свой вклад в прибыли или же пока компания получает прибыль от других отделов, которые могут покрыть потери. С развитием «солидаризма» предприниматели, стремящиеся заработать на успешных инновациях, должны быть готовы к тому, что частью прибыли придется делиться посредством налогов на прибыль корпораций. Крупные классы доходов должны двигаться синхронно, так что, если доходы верхнего класса сильно возрастают, ставки налогов на них должны пересматриваться, чтобы часть богатства перераспределялась в пользу среднего класса, и неважно, что эти ставки становятся настолько высокими, что из-за них получатели высоких доходов больше теряют, чем зарабатывают. Сползание обратно к одержимости богатством, которая была характерна для эпохи, предшествующей Новому времени, и не представляла проблемы в корпоративистских обществах Европы, потому что высокие ставки налогов в них мешали людям разбогатеть, отравило Америку. Оно заставило целое поколение отказаться от творческих инициатив и открытий своих предшественников, соблазнив их карьерами в банковском деле или консалтинге. С ростом свойственной досовременным эпохам культуры средневековой уверенности в своем праве, самомнения, конформизма и зависимости от группы произошел ощутимый спад витализма — «делания», как сказали бы Маргарет Тэтчер и Амартия Сен. Таким образом, даже если современные ценности и сохранились, понятия, которые были присущи эпохе, предшествующей Новому времени, вернули себе влияние на бизнес и на государство. Это частично, хотя и не полностью, объясняет, почему Америка, а еще раньше Европа, утратили свой динамизм и тем самым свои внутренние инновации.

Что можно сделать? Западные общества должны поработать и над своими институтами и над своей культурой, чтобы восстановить экономический динамизм, если они хотят заметно улучшить свои показатели занятости, производительности и, что самое главное, опыт, связанный с трудом. Хотя определенную помощь здесь могут оказать университеты и пресса, многие реформы и новые формы потребуют государственного вмешательства на разных уровнях — центральном, региональном и местном. Хайек сказал, что ни одно государство не может создать системы для экономической эффективности, хотя Ленину это почти удалось. Не менее верно и то, что ни одно государство не может создать с нуля комплекс институтов и ценностей, которые будут порождать динамизм для высоких внутренних инноваций. Наши институты и ценности эволюционировали, а затем приходили в упадок по большей части путем проб и ошибок предпринимателей, финансистов и тех, кто занимался внедрением. Однако в прошлом правительства порой принимали активное участие в формировании институтов и ценностей — несовершенное вмешательство порождалось внутренне несовершенным знанием. Так что государственная сфера не расширится от того, что, желая восстановить динамизм, правительства предпримут новые интервенции и откажутся от старых.

Государства не примут мер к восстановлению динамизма, если не поймут важности той роли, которую динамизм играет в современно-капиталистической экономике. В настоящее время они все еще находятся в плену досовременных понятий, возрождение которых идет уже несколько десятков лет. В Америке Демократическая партия отстаивает новый корпоративизм, значительно превосходящий «Новый курс» Франклина Рузвельта или «Большое общество» Линдона Джонсона. Джералдина Ферраро, которая была кандидатом в вице-президенты в 1984 году, резюмировала этот процесс фразой, ставшей мантрой партии: «Наша страна пообещала, что правила будут честными.

Если вы упорно работаете и играете по правилам, вы заработаете свою долю американского благополучия». Здесь подразумевается, что американское столетие массового процветания было продуктом механической, досовременной экономики, в которой можно было рассчитывать на то, что заработки людей будут расти параллельно и все люди будут работать по графику, составленному для них в самом лучшем виде. Не было никакого представления о частных лицах, предприятиях или отраслях, собственные прозрения, идеи и удача которых непропорционально повышали их собственный заработок и прибыли в силу инноваций. А если случайно какая-нибудь отрасль или предприятие сталкивались с падением заработной платы, государство обеспечивало их специальными проектами, чтобы удержать заработную плату на прежнем уровне. Под столь же глубокое влияние традиционных ценностей попала и Республиканская партия. В соответствии с «сострадательным консерватизмом» Буша хорошая экономика понимается как меркантилистский капитализм плюс социальная защита и социальное страхование. Рассматривая экономику как придаточный механизм, сотрясаемый различными ударами, партия даже не задумывалась о том, чтобы сохранять и поддерживать динамизм в экономике, и не имела желания менять ее в интересах внутренних инноваций. Трудно поверить, что это была партия Линкольна. В Европе, где и зародились солидарность и социальное обеспечение, нет понимания того, что большая часть инноваций сегодня, как и в прошлом, должна происходить изнутри самой экономики — либо европейской, либо американской, либо обеих, и лишь немногие инновации могут быть манной — небесной или государственной, — как у Шумпетера. Нет также понимания того, что европейцы могли бы иметь более привлекательную экономику, если бы они перестали рассчитывать на то, что все инновации сделает за них Америка.