Чтение онлайн

У подножия Василия Блаженного в сизой, черной слякоти на телегах стрельцы. Бунтовщики. Их ждет неминуемая лютая казнь. Застыли зеваки. Огромная площадь притихла.

Лишь слышны сухой лязг сабли преображенца да тяжелая поступь ведомого на смерть стрельца.

Ни стонов, ни вздоха. Только живые, трепетные огоньки свечей напоминают нам о быстротечности последних зловещих минут…

Крепко сжал в могучей длани свечу рыжий стрелец в распахнутой белой рубахе. Непокорные кудри обрамляют бледное исступленное лицо. Жестокие пытки не сломили его. Непокоренный, яростный, он вонзил свой гневный взор в бесконечно далекого, окруженного свитой и стражей Петра.

Утро стрелецкой казни. Фрагмент.

Царь видит его…

И этот немой, полный ненависти диалог среди бушующего моря страстей человеческих страшен.

Скрипнуло колесо телеги.

Звякнула алебарда.

Всхрапнул конь.

Завыла молодуха.

Всхлипнул малыш.

И снова коварная тишина на миг объяла площадь. Только вороний грай продолжает терзать души еще живых в этот последний миг перед бездной…

Репин первый оценил «Стрельцов». Он сказал автору:

«Впечатление могучее».

Третьяков написал Репину в Петербург, где на IX Выставке передвижников экспонировалось «Утро стрелецкой казни», письмо, где спрашивал:

«Очень бы интересно знать, любезнейший Илья Ефимович, какое впечатление сделала картина Сурикова на первый взгляд и потом?»

«Могучая картина», — вновь повторил Репин в ответном письме.

Но были мнения иные.

«Критикуют рисунок, — писал Репин Сурикову, — и особенно на Кузю (рыжего стрельца) нападают, ярее всех паршивая академическая партия… Чистяков хвалит. Да все порядочные люди тронуты картиной».

Третьяков купил полотно.

Учитель Сурикова Чистяков благодарит его:

«Радуюсь, что вы приобрели ее, и чувствую к вам искреннее уважение и благодарность. Пора и нам, русским художникам, оглянуться на себя; пора поверить, что и мы люди…»

«Утро» вызвало бурю на страницах тогдашней прессы.

Нет нужды отводить здесь много места всему потоку хулы и брани, который опрокинули на молодого мастера рецензенты из реакционных газет.

Приведем лишь строки из черносотенной, монархической газеты «Русь», органа реакционеров-славянофилов:

«Явная тенденциозность сюжета этой картины вызвала громкие и единогласные похвалы «либеральной прессы», придавшей казни стрельцов г. Сурикова «глубокий, потрясающий, почти современный смысл» и считавшей ее… чуть ли не самой лучшей картиной на всей выставке… между тем она полна столь грубых промахов, что ее на выставку принимать не следовало. Уже выбор самого сюжета… свидетельствует о раннем глубоком развращении художественного вкуса у этого художника, впервые выступающего на поприще искусства».

Меншиков в Березове.

Великолепно ответил на выступление газеты «Русь» Репин.

Вот что он писал Стасову:

«Прочтите критику в газете «Русь»… Что за бесподобный орган! «О, Русь! Русь! Куда ты мчишься?!! Не дальше, не ближе, как вослед «Московских ведомостей», по их проторенной дорожке. «Пре-ка-за-ли», вероятно. Нет, хуже того, — это серьезно убежденный холоп по плоти и крови».

Либеральная газета «Порядок» писала о подобных выступлениях:

«Жалка та часть русской прессы, которая в такое и без того неспокойное время не находит ничего лучшего, как указывать пальцами на не повинных ни в чем людей и по своему произволу приравнивать их к числу сомнительных».

Но дело, как говорится, было сделано. Шедевр Суриковым был создан. И волей-неволей приходилось признавать победу молодого живописца-реалиста над салонными корифеями.

«После Сурикова работы Неврева в историческом роде кажутся бледными, раскрашенными безвкусно литографиями».

… Суриков необычайно мучительно, долго работал над композицией своих полотен. Вот слова, которые хоть немного раскрывают этот тяжкий труд:

«Главное для меня композиция. Тут есть какой-то твердый, неумолимый закон, который можно только чутьем угадать, но который до того непреложен, что каждый прибавленный или убавленный вершок холста или лишняя поставленная точка разом меняет всю композицию… В движении есть живые точки, а есть мертвые. Это настоящая математика. Сидящие в санях фигуры держат их на месте. Надо было найти расстояние от рамы до саней, чтобы пустить их в ход. Чуть меньше расстояние — сани стоят. А мне Толстой с женой, когда «Морозову» смотрели, говорят: «Внизу надо срезать, низ не нужен, мешает». А там ничего убавить нельзя — сани не поедут».

Мастер далеко не всем показывал свои картины в процессе их создания, среди этих немногих был Лев Толстой.

Боярыня Морозова. Фрагмент.

Вот строки из книги внучки Сурикова Натальи Кончаловской «Дар бесценный», где она рассказывает о встрече двух великих художников:

«Утром к Суриковым зашел Толстой. В этот раз он был в просторной темной блузе, подпоясанной простым ремнем, в валенках, с которых он старательно сбивал снег в передней. Он вошел, отирая платком с бороды растаявший снег. И пахло от него морозной свежестью.

Лев Николаевич долго сидел в молчании перед картиной, словно она его захватила всего и увела из мастерской.

— Огромное впечатление, Василий Иванович! — сказал он наконец. — Ах, как хорошо это все написано! И неисчерпаемая глубина народной души, и правдивость в каждом образе, и целомудрие вашего творческого духа…

Толстой помолчал, потом, улыбнувшись и указав в правый угол картины, заметил:

— Я смотрю — мой князь Черкасский у вас оказался. Ну точь-в-точь он!

— Вы же сами мне его сюда прислали, Лев Николаевич! — шутил Суриков.

— А вы скажите, как вы себе представляете, — Толстой быстро поднялся со стула, — стрельцов с зажженными свечами везли на место казни?

— Думаю, что всю дорогу они ехали с горящими свечами.

— А тогда руки у них должны быть закапаны воском, не так ли, Василий Иванович? Свеча плавится, телегу трясет, качает… А у ваших стрельцов руки чистенькие.

Суриков оживился, даже обрадовался: