Мастера русского стихотворного перевода. Том 1
Шрифт:
380. К Помпею Вару
О ты, что смерти страх не раз со мной делил, Когда нас Брут водил во времена былые, — Кто наконец тебя квиритом возвратил Отеческим богам под небеса родные? Помпей, товарищ мой, первейший из друзей, С кем часто долгий день вином мы коротали, В венках, сирийский весь растративши елей, Которым волоса душистые сияли! С тобой я пережил Филиппы, при тебе Бежал, бесславно щит свой покидая в страхе… В тот день и мужество низвергнулось в борьбе, И грозные бойцы в крови легли во прахе. Но средь врагов меня, в туман сокрыв густой, Испуганного, спас Меркурий быстрокрылый, Тебя ж в сражение за новою волной Опять умчал прилив неотразимой силой. Итак, обещанный Зевесу пир устрой, И отдыха ищи для членов, утомленных Войною долгою, под лавр склонившись мой, — Да не щади тебе бутылок обреченных. Массийской влагою разымчивой щедрей Фиалы светлые наполни, и смелее Из емких раковин благоуханья лей. Кто позаботится достать плюща скорее Иль мирта для венков? Кого-то изберет Венера во главу пирующего круга? Со мной теперь любой эдонец не сопьет: Так сладко буйствовать при возвращеньи друга. Овидий
381. Элегия
Славить доспехи и войны сбирался я строгим размером, Чтоб содержанью вполне был соответствен и строй. Все были ровны стихи. Но вдруг Купидон рассмеялся, Он из второго стиха ловко похитил стопу. «Кто, злой мальчик, тебе такую дал власть над стихами? Вещий певец пиерид, не челядинец я твой. К стати ль Венере хватать доспех белокурой Минервы? Ей, белокурой, к лицу ль факела жар раздувать? Кто похвалил бы, когда б Церера владела лесами, А властелинкой полей дева с колчаном была б? Кто представит себе с копьем златовласого Феба, Марса, напротив того, с лирой богинь аонид? Много, мальчик, и так у тебя огромных владений, — Что ж, честолюбец, тебе новых успехов искать? Или всё в мире твое? Твоя Геликона долина? Может ли Феб называть даже и лиру своей? Только что первым стихом достойно я начал страницу, Тотчас же ты на втором силы ослабил мои. Нет у меня предмета, приличного легким размерам, — Отрока иль дорогой девушки в длинных кудрях». Так роптал я. Но он, колчан растворяя немедля, Выбрал, на горе мое, мне роковую стрелу. Сильным коленом согнув полумесяцем лук искривленный, «Вот же, — сказал он, — воспеть можешь ты это, певец!» Горе несчастному мне! Как метки у мальчика стрелы! Вольное сердце горит, в нем воцарилась любовь; Шестистопным стихом начну, пятистопным окончу, Битвам железным и их песням скажу я: прости! Миртом прибрежным теперь укрась золотистые кудри, Муза, и в песню вводи только одиннадцать стоп. Генрих Гейне
382.
На севере дуб одинокий Стоит на пригорке крутом; Он дремлет, сурово покрытый И снежным и льдяным ковром. Во сне ему видится пальма, В далекой восточной стране, В безмолвной, глубокой печали, Одна, на горячей скале. 383.
Как из пены вод рожденная, Друг мой прелести полна: Ведь, другому обрученная, Ты пред ним сиять должна. Сердце, ты, многострадальное, На измену не ропщи, И безумие печальное Ты оправдывать ищи. 384.
Я не ропщу, пусть сердце и в огне; Навек погибшая, роптать — не мне; Как ни сияй в алмазах для очей, А ни луча во мгле души твоей. Я это знал. Ведь ты же снилась мне; Я видел ночь души твоей на дне, И видел змей в груди твоей больной, И видел, как несчастна ты, друг мой. 385.
И если ты будешь моею женой, Завидную выберешь долю: Начнутся забавы одна за другой, Плезиров и радостей вволю. Бранись и шути, сколько хочешь, — я тих, Безмолвно всему покорюся; Но если стихов не похвалишь моих, Я тут же с тобой разведуся. 386.
Мой друг, мы с тобою сидели Доверчиво в легком челне. Тиха была ночь, и хотели Мы морю отдаться вполне. И остров видений прекрасный Дрожал, озаренный луной. Звучал там напев сладкогласный, Туман колыхался ночной. Там слышались нежные звуки, Туман колыхался, как хор, — А мы, преисполнены муки, Неслись на безбрежный простор. Су Ши
387. Тень
Башня лежит, Все уступы сочтешь. Только ту башню Ничем не сметешь. Солнце ее Не успеет угнать — Смотришь, луна Положила опять. Хафиз
388.
В царство розы и вина приди, В эту рощу, в царство сна — приди. Утиши ты песнь тоски моей — Камням эта песнь слышна, — приди. Кротко слез моих уйми ручей — Ими грудь моя полна, — приди. Дай испить мне здесь, во мгле ветвей, Кубок счастия до дна — приди. Чтоб любовь дотла моих костей Не сожгла, — она сильна, — приди. Но дождись, чтоб вечер стал темней; Но тихонько и одна — приди. 389.
Уж если всё от века решено, — Так что ж мне делать? Назначено мне полюбить вино, — Так что ж мне делать? Указан птице лес, пустыня льву, Трактир Гафизу. Так мудростью верховной суждено, — Так что ж мне делать? 390.
Гафиз убит. А что его убило, — Свой черный глаз, дитя, бы ты спросила. Жестокий негр [83] ! как он разит стрелами! Куда ни бросит их — везде могила. Ах, если есть душа у райской птицы, Не по тебе ль ее трепещут крыла? Нет, не пугай меня рассудком строгим, Тут ничего его не сможет сила. Любовь свободна. В мире нет преграды, Которая бы путь ей заступила. О состраданье! голос сердца нежный! Хотя бы ты на помощь поспешило. Знать, из особой вышло ты стихии, — Гафиза песнь тебя не победила! 83
Черный глаз красавицы. Вот истинный скачок с 7-го этажа, зато какая прелесть!
Песни кавказских горцев
391.
Станет насыпь могилы моей просыхать — И забудешь меня ты, родимая мать. Как заглушит трава всё кладбище вконец, То заглушит и скорбь твою, старый отец. А обсохнут глаза у сестры у моей, Так и вылетит горе из сердца у ней. 392.
Ты, горячая пуля, смерть носишь с собой; Но не ты ли была моей верной рабой? Земля черная, ты ли покроешь меня? Не тебя ли топтал я ногами коня? Холодна ты, о смерть, даже смерть храбреца, Но я был властелином твоим до конца; Свое тело в добычу земле отдаю, Но зато небеса примут душу мою. 393.
«Выйди, мать, наружу, посмотри на диво: Из-под снега травка проросла красиво. Взлезь-ко, мать, на крышу, глянь-ко на восток: Из-под льда ущелья вешний вон цветок». — «Не пробиться травке из-под груды снежной, Изо льда ущелья цвет не виден нежный; Никакого дива: влюблена то ты, Так тебе на снеге чудятся цветы». А. Н. Майков
Франческо Петрарка
394.
Когда она вошла в небесные селенья, Ее со всех сторон собор небесных сил, В благоговении и тихом изумленьи, Из глубины небес слетевшись, окружил. «Кто это? — шепотом друг друга вопрошали: — Давно уж из страны порока и печали Не восходило к нам в сияньи чистоты Столь строго-девственной и светлой красоты». И, тихо радуясь, она в их сонм вступает, Но, замедляя шаг, свой взор по временам С заботой нежною на землю обращает И ждет — иду ли я за нею по следам… Я знаю, милая! Я день и ночь на страже! Я господа молю! молю и жду — когда же?.. Генри Лонгфелло
395. Сон негра
Измучен зноем и трудом, Он наземь бросился ничком. Недвижно рис над ним стоял. Палимый зноем, он дремал… То был ли бред, то был ли сон — Родимый край увидел он. Увидел он: в степи глухой Несется Нигер голубой; Под сенью пальм стоят шатры; К ним караван ползет с горы, И люди веселы кругом: Он в том народе был царем. Среди цветов стоит жена, Толпой детей окружена; И дети к ней, ласкаясь, льнут И в лес — отца искать — зовут… И вот — сквозь сон, горячий сон — В бреду заплакал тихо он… И снова чудится во сне: На борзом мчится он коне. Как вольный вихорь конь летит, Взбивая прах из-под копыт, Златою сбруею звеня, — И сабля бьет в бока коня… Что миг — свободней дышит грудь! Что шаг — торжественнее путь! Всё ближе горы. Лев рычит, Кричит гиена, змей свистит, И тяжело по тростникам Идет к реке гиппопотам. Под небом темно-голубым Фламинго красный, перед ним Несясь в дали, крылами бьет, Как знамя красное, — и вот Ему открылся кафров стан, И в очи глянул океан! И встал он там, и слышит вдруг: Подобный трубам, мощный звук Поколебал и дол, и лес, И глубь пустынь, и глубь небес… То звал к свободе из оков Великий дух своих сынов. И вздрогнул он, услыша клич… И уж не чувствовал, как бич По нем скользнул и как ногой Его толкнул хозяин злой, Как он, сдавив досады вздох, Пробормотал потом: «Издох!..» Поделиться с друзьями: