Чтение онлайн

Ну а она, Джейн, разумеется, возьмет второй велосипед и уже через пятнадцать минут сможет оказаться в Апли. Хотя в данный момент ей все еще нужно было получить формальное разрешение на поездку – куда-нибудь, не обязательно в Апли.

– Если можно, сэр, я просто покатаюсь. На втором велосипеде.

– Я, собственно, так и предполагал, Джейн.

Она могла бы просто сказать «на своем велосипеде», но мистер Нивен упорно придерживался терминологии «первый» и «второй», и она давно уже научилась следовать его привычкам. Она знала от Милли, что некогда хозяевами этих велосипедов (и лошадей тоже) были «мальчики», Филипп и Джеймс, в результате велосипеды и стали впоследствии именоваться «первый» и «второй». Мальчиков больше не было, как не было и тех велосипедов, но по какой-то странной причине традиция называть так велосипеды двух служанок сохранилась, хотя теперь это, разумеется, были дамские велосипеды, без рамы. Джейн и Милли, правда, дамами назвать было трудно, зато они некоторым образом воспринимались – и довольно устойчиво – как неясные призраки Филиппа и Джеймса.

Джейн никогда Филиппа и Джеймса даже не видела, а вот Милли когда-то хорошо их знала и, разумеется, для них готовила. А еще у Милли был знакомый – она называла его «мой парень», – который ушел туда же, куда и Филипп с Джеймсом, и тоже, возможно, навсегда остался в той ужасной части Франции. Ее парня звали Билли, хотя она не так уж часто называла его по имени – выражение «мой парень» было столь же устойчивым, как «первый (или второй) велосипед». В общем, Джейн так и не сумела толком понять, как долго Милли и «ее парень» были знакомы и насколько хорошо она его знала. И все же если бы они когда-нибудь поженились, то, разумеется, стали бы Милли и Билли. Впрочем, Милли вполне могла этого «своего парня» и выдумать. Все равно ведь никто не смог бы усомниться в его существовании или захотеть это опровергнуть. Война служила любым целям.

Когда-то давным-давно… Когда-то давным-давно она, новая молоденькая служанка по имени Джейн Фэйрчайлд, прибыла в Бичвуд. Это случилось как раз после того, как по стране прошла великая волна опустошения и отчаяния. Семья, в которой ей предстояло работать, как и многие другие, ощутимо уменьшилась, а оставшимся в живых ее членам пришлось существенно сократить и свой бюджет, и количество слуг, довольствуясь всего лишь кухаркой и горничной. Кухарка Милли по старшинству занимала более высокую должность: повара и домоправительницы одновременно, однако же, безусловно, тяготела к кухне, так что на Джейн, хоть она и была горничной новенькой и неопытной, вскоре была возложена большая часть обязанностей домоправительницы, с которыми она вполне успешно справлялась.

Она, впрочем, совершенно не возражала. И Милли она любила.

Кухарка Милли была всего на три года старше ее, но держалась так, словно была ее матерью; возможно, гибель на войне «ее парня» послужила причиной того, что она очень быстро стала полнеть, особенно в области талии и груди, и теперь выглядела как немолодая, умудренная жизнью женщина, которая и впрямь годилась на роль чьей-то матери. Возможно, именно эту роль ей больше всего и хотелось сыграть. Во всяком случае, она и о «своем парне» всегда говорила так, словно была матерью этого бедолаги.

А сегодня кухарка Милли, если, конечно, велосипед сумеет выдержать ее вес и довезти ее до станции, собиралась навестить свою мать.

– Разумеется, можно, Джейн, – сказал мистер Нивен, вставляя салфетку в серебряное кольцо. Ей показалось, что он хочет спросить, куда она собирается поехать. – Второй велосипед в полном вашем распоряжении, а также, хм… Два шиллинга шесть пенсов и все графство. Если, конечно, вы вернетесь обратно! – Затем, словно слегка завидуя той свободе, которую только что широким жестом ей предоставил, мистер Нивен заметил: – Это же ваш день, Джейн. Вы вольны – хм… – делать все, что вам заблагорассудится. – Теперь он уже знал, что слова типа «заблагорассудится» ей известны, и то, что он их употреблял в разговоре с ней, могло отчасти служить даже некой похвалой ее любви к чтению. А вот кухарка Милли, услышав такое слово, вполне могла бы решить, что вольна по своему усмотрению распоряжаться всей кухонной утварью.

Впрочем, решила Джейн, в словах мистера Нивена, конечно же, никакого намека не было.

Итак, Материнское воскресенье выпало на 30 марта 1924 года. И у кухарки Милли была мать, к которой она могла поехать. А у горничной Нивенов Джейн была только ее собственная простенькая свобода и полкроны на все про все. Но тут раздался телефонный звонок, и все ее предыдущие планы моментально переменились. Нет, никакого пикника она себе устраивать не будет!

А ведь она даже надеяться не могла на нечто подобное, понимая, что, если мистер Пол и мисс Хобдей и не собираются присутствовать на «совете вождей» в Хенли, вопрос о том, как именно они могут провести этот день, все равно остается открытым. А что, если они в любом случае намерены провести его вместе?

Она знала, что у обоих есть машины. Теперь молодые люди, занимающие соответствующее положение в обществе, часто заводили себе собственный автомобиль. Иногда в разговоре с Джейн Пол, упоминая о машине, принадлежащей мисс Хобдей, называл ее «Эммамобиль». И они оба, безусловно, могли делать все, что им заблагорассудится. А если бы они вели друг с другом честную игру, то вполне могли бы – приди им вдруг такое в голову – воспользоваться тем, что в их полном распоряжении имеются целых два дома, весьма удачно оказавшиеся совершенно пустыми. Вообще, если задуматься, то в любом уголке страны в это воскресенье могли найтись временно опустевшие дома, столь удобные для тайных свиданий. И насколько она знает Пола Шерингема…

Вот именно. Она его и знала, и не знала. В определенном смысле она знала его лучше, чем кто бы то ни было – в этом она всегда будет абсолютно уверена, – но прекрасно понимала, что никто другой не должен об этом даже догадываться. С другой стороны, именно потому, что она знала Пола достаточно хорошо, ей было ясно: до конца его ни познать, ни понять невозможно. Вот, например, сейчас она знать не знала, о чем он думает, хоть и лежит, совершенно голый, с ней рядом. Ей вообще часто казалось, что он совсем ни о чем не думает.

А еще она понятия не имела, как он ведет себя с Эммой Хобдей. И насколько хорошо Эмма Хобдей – мисс Хобдей – его знает. Сама-то она Эмму Хобдей совершенно не знала. Да и откуда она могла что-то о ней узнать? Она и видела ее мимоходом всего раза два, но по крайней мере успела понять, что Эмма хорошенькая. Этакий цветочек. Эмма принадлежала к тому типу девушек, которых часто называют «цветочками». Они даже одеваются соответствующим образом – в платья в цветочек или еще какую-то одежду нежных тонов. Но какова Эмма сама по себе, под цветочками? Этого она не знала, и узнать ей это было неоткуда. Пол крайне редко упоминал Эмму в разговорах, несмотря на то что через две недели собирался на ней жениться. И для Джейн – хотя столь странное, даже загадочное, поведение Пола и доказывало, что она все же недостаточно хорошо его знает, – эта загадка служила неким утешением.

И вот ведь что странно: чем ближе был день свадьбы Пола Шерингема и мисс Хобдей, тем меньше времени они проводили в обществе друг друга. Джейн и раньше слышала, что вроде бы жених и невеста перед свадьбой не должны видеться в течение целого дня (или, может, всего лишь одной ночи?), но в данном случае получалась какая-то чересчур расширенная версия этого обычая, и подобные отношения меж ними сложились уже довольно давно. Полу явно следовало более отчетливо проявлять свое намерение вступить в законный брак.

И Джейн тут же пришло в голову выражение, тоже, конечно, вычитанное в какой-то книжке и вдруг обретшее вполне конкретное значение: «брак по договоренности», причем устроенный родителями.

Это было лучшее, на что она могла надеяться. Хотя не так уж сильно это ей помогало. Но если по какой бы то ни было причине сочетание цветочков и денег было именно тем, к чему Пол постепенно соскальзывал, тогда нынешний день – во всяком случае, именно так думала Джейн, подавая завтрак и слушая, как мистер Нивен рассуждает о корзинах для пикника, – да, нынешний день, начавшийся таким многообещающим солнечным сиянием, станет для нее, возможно, последним шансом. Она, впрочем, не знала, только ли ее последним шансом – может, и его тоже? А может, даже их общим?