Чтение онлайн

В голове зашумело, потом словно лопнула струна, пульсация в висках утихла, мысли прояснились, и Анна, опустившись без сил на пол, почувствовала, как тёплое молоко льется на пораненный палец. Шуршуня поднес к губам Анны кружку с молоком и стал поить её. Молоко стекало по щекам, подбородку, капало на грудь, оставляя белые дорожки. От него исходил мягкий сладковатый запах, так пахли в детстве руки бабушки Матрёны, когда она после дойки приносила полное ведро парного молока. Молочный аромат убаюкивал, Аннушка провалилась в глубокий исцеляющий сон.

Она проснулась, когда день клонился к закату. Тяжелые тучи, нагонявшие ранние сумерки, на несколько минут разошлись, выпустив золотые лучи. И вечернее солнце, и тучи, и ветер, безраздельно гуляющий между голых ветвей – всё говорило о скором приходе зимы. Ледяной ветер осушил осеннюю влагу, выморозил голую землю, пригнул к земле пожухлые стебли. Как внимательный санитар, дезинфицирующий рану перед лечением, он тщательно продул все закутки, готовя землю к первому снегу.

Аннушка, чувствуя слабость в ногах, вышла на кухню. За столом из самовара пили чай Шуршуня и сенной дух Ошаня. Где они раздобыли самовар, осталось для Анны загадкой. Рядом с самоваром в хрустальной вазочке стояли любимые нечистью лимонные подушечки. Пахло мятой и малиновым вареньем.

– Плошнулашь, Аннушка? Ну вот и ладненько! Шадищь ш нами щай пить. Тебе энто надоть.

Аннушка села на заботливо подставленный запечным стул. Ошаня придвинул Анне чашку с ароматным напитком и двумя пальцами деликатно положил рядом конфету.

– Шуршуня, что это было? Я заболела?

– Жаболела, жаболела, – запечный покивал головой и шумно отхлебнул чай из блюдечка. – На тебя пледжимники напали. Говолил тебе Шпилидоша листья ублать, не пошлушала. Вот щуть беда и не пликлющилась.

– Предзимники? Это кто?

– Гм, – прокашлялся Ошаня. – Энто духи вредятины такойные. Объявляются они на исходе осени, когда Северко зачинаеть дуть. Аккурат перед первоснегом. Любять прикинуться листьями. Люди на их внимания не обращають, а они много бед наделать могуть.

Некоторое время троица молча пила чай. Когда самовар наполовину опустел, Ошаня раскланялся с хозяевами и ушёл к себе в сенцы, прихватив из вазочки остатки лимончиков.

– Шуршуня, а зачем ты молоком зеркало поливал?

– Дык кололеву пледжимников плогонял. Пледжимники, они молощка ой как бояца. От энтой напашти только молоко и шпашает. Медом можно ишо мажать, но энто уж раштощительштво.

Анна поёжилась, вспомнив жуткую старуху из зеркала.

– Спасибо тебе, Шуршунечка! Чтобы я без тебя делала! – Аннушка наклонилась и чмокнула зардевшегося запечного в морщинистые щеки.

– Ну лан, лан, плям штобы делала… Мне б Шпилидоша ни в жижнь не плостил бы, коли я б тебя не шпаш.

– Шуршуня, может ты знаешь, куда он делся?

Запечный подул на остывший в блюдце чай, съел припрятанную от Ошани подушечку, шумно прихлебнул чаю, поёрзал на высоком табурете, и решительно глянул на Анну круглыми совиными глазами.

– Я-тко жнаю, токма тебе покуда не надоть енто жнать. Не волновайща, велнется домовой. Влемя плидёт, шама усё ужнаешь. А покамест пождно ужо, пойду-тка я шпать. Да и ты, Аннушка, голуба душа, штупай, тебе шилы вошштанавливать надоть.

И запечный отправился шуршать за печкой своим любимым веником. Дом погрузился в темноту. Из окна лился мягкий молочный свет. Анна подошла к окну. На улице тихо падал первый снег, покрывая уснувшую землю белым пушистым покрывалом.

Кто сказал, что весной Париж расцветает? Знаменитый серый камень, которым облицованы набережные Сены и сложены дома, не даёт возможности зацепиться взглядом хоть за что-то – цвет стен, архитектурные завитушки или зелень газонов и разноцветье клумб. Все оттенки серого – от хмурого неба до свинцовых волн реки. Даже ветер имеет серо-голубой привкус.

Но весной Париж действительно расцветает: вдоль тротуаров открываются бесчисленные цветочные лавки, хозяева которых выносят корзины с крокусами, фиалками и тюльпанами прямо под ноги прохожим. На самих тротуарах открываются уютные уличные кафе, в которых непременно подают кофе и круассаны.

Ах, Париж, Париж! На маленькой круглой площади в обрамлении седых величественных зданий танцует цыганка. Разноцветные юбки разлетаются колоколом, открывая стройные смуглые ножки. Чуть поодаль, возле тележки с жаренными каштанами, два мима, парень и девушка, разыгрывают историю любви. А над площадью летит вечное «Padam… Padam…»

– Мадемуазель, ви, позвольте, рюсський?

Анна повернулась на голос. Перед ней стоял пожилой месье в тёмно-сером пальто, из-под которого виднелся шёлковый шейный платок. Надо же, какой франт.

– Oui, monsieur, mais comment le saviez-vous? – Анна собрала все свои школьные знания.

– О, йето нье тгюдно. Ви… – он помахал в воздухе руками – такайа кгасивайя! Такими бивайут только рюсский мадемуазель. Вот, йето для вас!

Месье словно из воздуха достал букетик бархатных фиалок и протянул девушке.

– Merci, – растерянно улыбнулась Анна.

Мужчина приподнял шляпу в прощальном приветствии, лукаво улыбнулся и подмигнул оранжевым глазом. Другой глаз, голубой, который становится серым, когда солнце заходит за тучи, смотрел внимательно и серьёзно.

– Спиридон! – Анна рывком поднялась на кровати. – Ты вернулся? Когда?

– Я смотрю, ви, мадемуазеля, по Парижам спите. Совсем своего домового позабыли, – голосом пожилого месье из сна промурлыкал домовой. Он восседал на подоконнике в своих неизменных вязанных носках.

– Спиридончик, как тебе не стыдно! – Анна запустила в ворчуна подушкой. – Ускакал среди ночи, и ни слуху, ни духу! А тут у нас знаешь, что было?

– Знаю, знаю, Шуршуня уже рассказал. Пустила в дом предзимников. Я говорил тебе, голуба душа, вымети все листья! Ладно, у тебя – Спиридон глянул за окно на небо, что-то прикинул на пальцах, кивнул, – полчаса на утренние процедуры. А я на заутрак штось-то сварганю. А то чую, чито бьез мьеня ви, мадемуазеля, питалися из рюк вон пилёхо! – и, протянув Анне букетик фиалок, исчез.

Анна потянулась, вспомнила свой сон и улыбнулась – весенний Париж не хотел отпускать. За окном уже неделю мело. Хотя ноябрь только добрался до своей середины, но, казалось, зима прочно обосновалась и до весны никуда не собиралась уходить. Тяжелые белые тучи несли снег. Иногда в них образовывалась прореха, и на землю сыпалась снежная крупа. Этой крупы уже насыпалось достаточно. Нечисть по призыву огородного даже выходила на субботник – чистить дорожки.

Из кухни потянуло чем-то ароматно-сдобным. Совсем не французским. Спиридон варганил оладьи. Судя по всему, на кислом молоке. На кухне за печкой что-то грюкнуло, потом зашуршало и послышался приглушённый разговор.