Чтение онлайн

Любое возникшее представление о каком-то сходстве этого леса со смешанными лесами Западной Европы немедленно рассеивают муравьи, термиты и клещи. Они здесь вездесущи. Земляные шары, висящие на деревьях, — это жилища термитов, и от каждого из них узкие крытые дорожки ведут на землю. На земле стоят термитные постройки высотой до двух метров, а в земле и в старых деревьях — углубления таких же размеров. У муравьев гнезда более легкие, они свисают с деревьев или находятся внутри них. Стоит только где-нибудь присесть, как на ваших брюках немедленно появится энергичный муравей. Начните копать буквально в любом месте — и вы обязательно наткнетесь на термитов. А для того чтобы подцепить клеща, не надо даже останавливаться, копать или садиться. (Этот триумвират из клеща, муравья и термита опровергает предположение о том, что зона сухого леса, mata seca,могла когда-либо в прошлом находиться в умеренном поясе.)

Самые крупные муравейники в лесу принадлежат муравьям Atta sextus.Муравейники настолько велики — примерно шесть на девять метров, — что вначале их можно принять за часть естественного рельефа местности. К этим огромным буграм, созданным муравьями, ведут многочисленные оживленные дорожки, по которым доставляется корм. В каждом таком огромном «лагере», по произведенным нашими учеными подсчетам, живет до четверти миллиона муравьев — это самые большие сообщества в мире. И кажется правомерным, что они попадаются примерно через каждые сто метров в сухом лесу Центральной Бразилии, где муравьи царствуют. Любое живое существо, чтобы уцелеть, должно спасаться бегством от нападения муравьев. А если оно не может удрать от них или не имеет защитной оболочки или какого-нибудь эффективного репеллента, то не сможет выжить в этом муравьином лесу.

Совершенно внезапно сухой лес переходит в еще более сухую кустарниковую саванну (серрадос), где разбросаны небольшие деревья и кустарники, очень напоминающие плохо ухоженный сад. Стволы деревьев здесь редко прямые, чаще они беспорядочно наклонены в разные стороны. Почва между деревьями или голая, открытая палящим лучам солнца, или усыпана опавшими листьями.

Эти листья очень мелкие и удивительно мягкие или же, наоборот, хрустящие при ходьбе по ним, причем у них огромные размеры, часто величиной с капустный лист. Серрадос представляет странную смесь утонченности и грубости: какое-нибудь молодое растение с единственным ярким цветком соседствует с искривленными деревьями; вблизи мягкого папоротника растет острая как бритва осока. По сравнению с лесом можно сказать, что серрадос лишена растительности, тем не менее здесь, как и в лесу, ничего не видно дальше пятидесяти метров.

Внезапно перед нами возникает campo.Весьма интересно, путешествуя по этому лесному царству, неожиданно очутиться на месте, лишенном деревьев. С одной его стороны могут находиться заросли выжженной солнцем серрадос, а с другой — теплично пышный участок леса вдоль ручья. А между ними виден странный феномен — серебристая полоска плотной дернины, не очень широкая и не очень длинная. В campo трава — самая высокая растительность, но она кажется здесь столь же неуместной, как хорошо подстриженная дорожка в неухоженных местах величественного парка. Тем не менее эти полоски campo представляют собой столь же определенные и естественные элементы ландшафта, как и высокие деревья в лесу или приземистая заросль серрадос.

Тем не менее, как этого почти и следовало ожидать, членистоногие не оставили эту местность без внимания.

В серрадос муравейники и термитники попадаются изредка, а в campo тех и других бесчисленное множество. Почти полное отсутствие какой-либо растительности в campo, помимо пучков травы и весьма редко встречающихся кустарников и папоротников, делает муравейники и термитники еще более внушительными. Похожие на гранитные глыбы и поразительно твердые, как гранит, они разбросаны повсюду, непрестанно напоминая о постоянном присутствии термитов и муравьев.

Просторы campo, по крайней мере, позволяют человеку сориентироваться. В лесу и серрадос он может растеряться и даже заблудиться, несмотря на то что находится очень близко от тропинки или дороги. Чувство ориентировки легко нарушается, если что-нибудь отвлекает внимание человека, скажем, если его в данный момент заинтересовала какая-либо пальма, а не направление движения. Если затем он взглянет на солнце в зените, поищет приметные места и не обнаружит ни одного, то моментально почувствует себя обезоруженным. Путешествуя же по лесу с индейцами, начинаешь понимать, что в нем существует столько же всяких характерных особенностей, как и в современном городе. Индеец подстрелит птицу, спрячет ее на дереве почти на весь день, а затем заберет, подойдя к дереву совершенно с другой стороны. На ваш вопрос: «Как вы нашли это дерево?» — он ответит: «Оно было на том же самом месте».

«Agui n~ao temnada» — постоянно употребляемое в Бразилии выражение, которое часто можно услышать в любой необжитой местности. Оно буквально означает «здесь нет ничего». Индейцы же говорят наоборот: «В лесу есть все. Он дает нам пищу, дрова и тростник, материал для изготовления луков и стрел, фрукты и лекарства». Лес — это или nada, или все в зависимости от того, кто вы такой.

Одна из причин подобного разногласия заключается в том, что пришельцы и индейцы ищут разные вещи. История любого района, будь это лес, серрадос или река, свидетельствует о подобном различии целей, какими бы узкими они ни были. Бандейранте, эти флибустьеры, рыскавшие по Бразилии на заре ее истории, больше походили на сухопутных пиратов, чем на самоотверженных исследователей. Из награбленного ими ничто не могло сравниться по привлекательности и легкости перевозки с драгоценными камнями. Хотя эти пираты, возвращаясь на родину, рассказывали о трудностях и хотя они не всегда были опоясаны ремнями из ушей индейцев, они все же зачастую привозили алмазы, золото, изумруды и другие драгоценные камни. В Северной Америке люди двигались на запад большей частью для того, чтобы поселиться на земле и обрабатывать ее. А среди тех, кто ехал в Центральную Бразилию, большинство стремилось к обогащению за счет этой земли, а не к ее освоению, и ни на чем нельзя было столь великолепно обогатиться, как на драгоценных камнях и минералах.

Неожиданно почти столь же привлекательным стал каучук, поскольку высокие гевеи хорошо растут во влажных местах. Серингейро были не менее прямолинейны в своем вторжении: они забирали древесный сок, стреляя в любого, кто попадался им на пути, и обычно были по уши в долгу у своих хозяев. Для старателей здесь не было ничего, если они не находили нужных им минералов. Для серингейро здесь также не было ничего, если желанные для них гевеи росли в лесу слишком редко. Для обычного человека, возможно скрывающегося от правосудия или возмездия, здесь также не было ничего, до тех пор пока он не научился использовать своеобразные щедрые дары леса.

Для индейцев же лес был очень щедрым. В отличие от индейцев северных равнин, все нужды которых удовлетворяло единственное животное — бизон, у лесных индейцев кладовая была гораздо разнообразнее. Каждый годичный цикл приносит свою последовательность созревания фруктов и орехов, поскольку период цветения в тропиках распределен в течение года равномернее, чем в умеренном поясе. В лесу живет — хотя в нем и нет такого изобилия копытных животных, как в большинстве саванн мира, — много различных млекопитающих, таких, как олень, тапир, кабан и обезьяна, а также животные семейства кошачьих, вплоть до ягуара. Большое количество плотоядных, парящих в небе или живущих на земле, свидетельствует о наличии большого количества пищи для тех, кто знает, как ее найти. В реках и озерах водится рыба, поскольку имеются рыбоядные птицы, выдры и кайманы. Есть и другие птицы — от нелетающих эму до тяжелых mutum,от больших попугаев макао до маленьких попугайчиков. У различных племен существовали разные предрассудки и вкусы, поскольку пища во многом определяется обычаями, но лес может обеспечивать самую разнообразную диету. У некоторых пальм можно использовать верхушки, а у таких, как Phimeria,можно выцеживать съедобный сок.

Индейцы были первыми владельцами этой земли, но множество их поселений подвергалось опустошению. Трагические последствия открытия Нового Света, приведшие к беспощадному изменению населения Бразилии, были повсеместными и всесокрушающими, за исключением нескольких районов. Самый большой из этих районов, расположенный к западу от штата Гояс и гораздо южнее Амазонки, занимал площадь около 1,3 миллиона квадратных километров. И до первых десятилетий XX века, более чем через четыреста лет после высадки в Бразилии первых поселенцев, огромное неисследованное безмолвие в центре страны оставалось загадкой. Чем больше открывали свои тайны другие континенты (Африка показывала свои богатства, а Австралия — «свою пустоту»), тем примечательнее и таинственнее становилось положение Южной Америки. Неисследованная территория в центре ее стала источником загадок, ей нужно было дать какое-то название, и им стало Мату-Гросу (Mato Grosso).

Mato — это слово с несколькими значениями, такими, как «необжитое место» или «неиспользуемая территория, покрытая кустарником», и это название дали в Бразилии самой большой из них — Мату-Гросу. Оно стало также названием одного из самых больших штатов в Бразилии — западного региона, включающего реки Кампу-Гранди и Куяба и верховья реки Шингу. Сейчас все говорят просто о Мату-Гросу, стирая тем самым грани между определенными границами штата и неопределенной точностью этого своеобразного мира.