Чтение онлайн

— Помочь не желаете? — спросила она и протянула гостю нож.

Миша осторожно взялся за гладкую, отполированную пальцами деревянную рукоять, покачал на ладони, как Маугли, завладевший «железным зубом». Оглянулся в поисках табурета, подтащил, уселся напротив. Будто горячую, взял осторожно картофелину, повертел, примериваясь. Аля заворожено смотрела на его длинные, иссеченные шрамами пальцы, на бугристый рубец на дочерна загоревшем запястье. Чуть выше розовел след от ожога, разливался, кольцом охватывая предплечье, и поднимался выше, скрываясь под манжетом гимнастерки. Миша приладил нож острием к картофелине, подумал, поменял угол и повернул клубень, медленно надрезая, словно пробуя. Указательный палец на правой руке был на фалангу короче, но гостю это не мешало: кожура свивалась аккуратными пружинками, одна за другой, все быстрее и быстрее.

Аля забыла обо всем на свете. Очищенные картофелины плюхались в кастрюльку без плеска. Казавшиеся такими неловкими, Мишины руки двигались в едином завораживающем ритме. Где-то Аля уже видела такие движения… Вспомнила! Однажды ее, маленькую, мама водила к зубному. Доктор был пожилой, привычный к тому, что пациенты, особенно маловозрастные, панически боятся зубных врачей. И у него был свой способ их успокаивать. Он никуда не спешил, но каждое его движение было исполнено смысла. Алька не могла отвести глаз от докторских рук, замешивающих раствор для пломбы: ни одного лишнего движения. Ну ладно, пожилой доктор много лет проработал на своем месте, а Миша?.. Может, он по профессии повар?

Аля оценивающе оглядела помощника и отбросила эту мысль как нелепую. Только что не знал, с какой стороны взяться за картофелину, и вот поди ж ты — несколько минут наблюдения за сноровистыми, но не слишком быстрыми движениями хозяйки, и гость начал чистить картошку так, словно занимался этим всю жизнь. Последний клубень занял место среди таких же гладких и чистых собратьев. Миша поднял взгляд и улыбнулся. На лоб его свесилась светлая прядка. От этого, наверное, улыбка получилась такой, что у Али сердце дрогнуло. Мальчик сделал работу и ждал, когда ее одобрят.

— Молодец, хорошо, — машинально «по-учительски» похвалила Аля и смутилась своего тона. — Спасибо вам, Миша, так здорово! Никогда не видела, чтобы так быстро с картошкой справлялись. Вы, наверное, в армии научились?

— В армии? — удивился Миша. — Нет!.. У вас, Алевтина.

Взгляд его стал и вовсе по-детски растерянным. Чтобы замять неловкость, Аля поднялась, сняла с огня накаленную сковороду, принялась крошить в нее картошку. Он что, и про армию не слыхал? Странный какой-то, ей богу. Ну ладно, в армии он, может, и не служил — не взяли с такими-то шрамами, — но дома его что, не заставляли чистить картошку? А в пионерлагере? Нельзя у нас дожить до таких лет, не почистив ни единой картофелины. Разве что рос Миша в какой-нибудь особенной семье, где его тщательно оберегали от повседневных забот. Чепуха какая-то. Не похож он на избалованного ребенка. Просто морочит ей голову… Только вот зачем?!

Миша тем временем покрутил нож в руке, пробовал острие ногтем и даже лизнул потемневшую от времени сталь. Вид у него при этом был столь серьезный, словно он изучал бог весть какое устройство.

— Если сделать острее, будет лучше, — выдал он наконец результат.

Аля фыркнула, не сдержав смешок. Тоже умник нашелся! Открытие сделал: если ножик наточить, он будет лучше резать. И что ему на это сказать? Ничего говорить она не стала. Бросила в сковородку последний ломтик картошки и поставила ее на обиженно посвистывающий керогаз. Потом сняла с полки точильный набор — три камня: темный шершавый, серый, поглаже, и красноватый, «для правки». Собрала все имеющиеся в доме ножи: «мясной» с крепкой эбонитовой ручкой, «хлебный», тонкий «овощной» и даже наборную «финку», с незапамятных времен хранившуюся в дальнем углу ящика. Подумала — и добавила ножницы. Выложила все это перед Мишей. Тот взвесил точильные камни на ладони, покачал головой так, словно ожидал от этого мира большего, и принялся за дело. Видно было, что с этим занятием гость хорошо знаком и работа доставляет ему удовольствие.

Мужчины обычно не любят, когда стоят над душой. Аля поборола искушение сесть напротив и любоваться ладными движениями гостя. Занялась готовкой. Дожарила картошку до хрустящей корочки. Откупорила огурцы и выложила их в красивую салатницу. Нарезала хлеб. Поставила чайник. Заварка у нее была хорошая, из пачки со слоном. Да и вчерашние пирожки с малиной остались. Аля пристроила на кипящий чайник эмалированный дуршлаг, чтобы пирожки на пару прогрелись, оглянулась на гостя. Миша сидел неподвижно. Смотрел пустым взглядом на четыре наточенных ножа и две пары ножниц с лезвиями, покрытыми серой пыльцой. Почувствовав, что она смотрит на него, гость встрепенулся.

— Еще что-нибудь нужно, Алевтина? — с надеждой спросил он. — Вы только скажите, я все сделаю. Воды принести?

Только тут Аля вспомнила, что гость так толком и не вымылся после зарядки. Потом от него не пахло и можно было отложить водные процедуры, но педагогическая жилка не позволяла умолчать о столь вопиющем нарушении распорядка дня.

— Для начала вымойтесь, Миша, — назидательно сказала она. — Потом садитесь за стол, завтракать будем.

С настороженной готовностью, словно к неразряженной мине, Миша приблизился к висящему над большим зеленым тазом рукомойнику. Неловко подергал его за носик. С удивлением воззрился на добытую каплю. Аля вздохнула, подошла и приподняла носик ладонью — тонкой струйкой полилась вода. Миша с готовностью сунулся под струйку. Вода из Алиной ладони пролилась ему на затылок, потекла по золотистым прядям. Миша повернул голову вбок, принялся тереть не намыленную щеку.

Аля спохватилась, убрала руку: не ребенок, сам справится. Ощущение странности, неуместности этого несуразного человека на ее кухне кольнуло остро, и Аля твердо решила выспросить его, кто такой и откуда, и завтра же отправить домой. Она не знала, что уже попалась крепко и надолго: то ли детская улыбка Миши приворожила ее, то ли извечное, неустрашимое женское любопытство всколыхнулось и разлилось патокой. И она, Алевтина Вадимовна Казарова, незамужняя, двадцати восьми лет, учительница русского языка и литературы Малопихтинской средней школы, попала, как муха, в эту сладкую вязкость. Теперь не выбраться. Не улететь.

— Спасибо, Алевтина, — сказал Миша, возвращаясь к столу.

Завтракали молча. Аля исподтишка рассматривала гостя и смущалась, то и дело встречаясь взглядом с внимательными серыми глазами. Миша ловко цеплял на вилку картофельные ломтики, хрустел огурцами и даже выудил зубок чеснока и сжевал его с видимым удовольствием. Хлеб он разламывал пополам, выщипывал мякиш и заедал корочкой. Разве так взрослые мужики едят? Аля вспомнила, как шумно и демонстративно ел ее бывший. Чавкал, разрывая большими зубами толстые ломти, всасывал в себя самогон, хрумкал малосольным огурцом. М-да, давненько она о нем не вспоминала… Теперь-то с чего? Не-ет. Пройдено и забыто. Навсегда.

Она смахнула со стола крошки, выставила блюдо с пирожками, налила в плошку меду. Магазинного сахару у нее отродясь не водилось, незачем, да и дорог покупной-то. А меду ей дядя Илья и так накачает, потому что папин друг. Много ей одной надо? Трехлитровой банки на год хватает. Аля ушла за заварником, а когда вернулась, увидела, что Миша ест мед прямо из плошки, ложкой, будто похлебку. Это было одновременно и трогательно и смешно. Она не удержалась, прыснула в кулак. Вот же сладкоежка! И тут же устыдилась, потому что Миша испуганно посмотрел на нее, отодвинул плошку, спросил хрипло:

— Я сделал не так?

Растерянность в его глазах сменилась настороженностью, он пошарил по столу, нащупал ложку, крутанул в пальцах, как давеча нож, проверяя баланс.

Да что с ним такое?!

— Я сама сладкое не очень, потому и удивилась, — медленно сказала Аля.

Так она разговаривала с перепуганными двоечниками, загнанными в угол сознанием собственной окаянности и готовыми защищаться любой ценой. Аля шесть лет проработала в школе и знала, что за такой реакцией прячется беззащитный, готовый расплакаться ребенок.