Чтение онлайн

А если она что-то вспомнит?! Что-то важное?!

Я достаю из рюкзачка чехол с ножницами. Нельзя сказать, что он полностью выполнен в технике скрапбукинга – чехол из бумаги и картона прослужил бы недолго, – но я делала его так же, как открытки: ловила поток, укладывала его в каждый виток нитки и кусочек ткани. Чехол сшит из плотной материи цвета желтого сыра и треугольником повторяет форму ножниц. На две равные части его делит металлическая молния бронзового оттенка. Одна половинка осталась просто тканью, чистой и нетронутой, как сам поток, а другая сразу и явно говорит о скрапбукинге нагромождением деталей: это штампы в виде бабочек и обрывков текста из зеркальных букв, кусочки неровно выкрашенных кружев, плоские пуговицы, маленькая желтая роза и вышитые вручную буквы:

«TOOL» [9]

На конце чехла болтается подвеска – несколько желтых и оранжевых камушков, круглая вышитая подушечка солнечного цвета и толстая кисточка из таких же ниток. Кисточка поменьше украшает застежку молнии.

Инга говорит, что мой чехол выглядит так, словно в нем индеец хранит свой боевой топорик. В чем-то она права. Поток охраняет ножницы лучше любого сейфа, он бережет их и от ржавчины, и от чужих рук. Поэтому я здорово удивляюсь, когда обнаруживаю, что молния расстегнулась сама. Да быть такого не может! Если только не…

Любой мастер вам скажет, что у инструмента есть душа и характер. Ножницы скрапбукера – инструмент практически одушевленный. Ничуточки не удивлюсь, если у них есть свои желания и предпочтения. И, кажется, мои ножницы сейчас хотят оказаться в руках у тети Шуры.

Она это чувствует. Не успеваю я вытащить ножницы из чехла, как тетя Шура хватает их и прижимает к себе. Потом достает что-то из кармана и прячет в ладони, а в ее глазах появляется знакомый огонек.

– Девочка моя, что ты тут делаешь?

– Я принесла вам пирожки, – честно отвечаю я.

Она кладет мои ножницы к себе в карман, хватает половинку начатого пирожка и принимается уминать за обе щеки, но тут же морщится и бросает кусок обратно:

– Фу, гадость какая. Почему меня все время кормят гадостью? В этом мире закончились нормальные продукты?

– Да что вы, тетя Шура, вкуснейший пирожок! Даже на мой вкус, а мне тоже не так-то просто угодить, вы же знаете.

Меня терзают два чувства – безумно хочется отобрать у нее мои ножницы, но, с другой стороны, я до слез рада видеть, как она становится похожей на саму себя.

– Это наказание, – бормочет она себе под нос. – Я все испортила. Я положила отраву. Они неделю с горшка не слезали. И это сразу после свадьбы! Я не хотела! Или хотела? Постойте-ка, а я хотела или не хотела…

– Тетя Шура, о чем вы?

– Да так… – Она машет рукой. – Какая теперь разница!

– Вы помните, что случилось в парке двадцать пятого мая? Куда делись ваши ножницы?

Она мрачнеет и кладет пирожок на стол.

– Пончик пропал.

Кажется, больше, чем сейчас, мои глаза стать уже никогда не смогут.

– Это мой хранитель, – поясняет она, хотя и так знаю. – Осталась только открытка – толстая, как из дрожжевого теста. Мой миленький Пончик… Я держала его в руках, представляешь? Как пряничного человечка. Могла бы даже съесть. Вот только не помню, куда его задевала.

Я ошибалась – мои глаза еще увеличились.

Тетя Шура яростно чешет в затылке, хмурится, кусает губу.

– Они превратили моего хранителя в открытку и дали мне вот это. – Она протягивает мне раскрытую ладонь.

Я вижу странный круглый предмет, похожий на старинные часы-брегет, по которым проехал трамвай. Медный корпус смят и покрыт царапинами, вместо циферблата какие-то шестеренки и бронзовая спираль. Смотрю на эту штуку, и мне приходит в голову ответ на вопрос, что такое «Амаркорд». Это означает «я вспоминаю», по крайней мере, так мне говорила Инга.

Я протягиваю руку, но тетя Шура поспешно сжимает штуковину в кулаке, прячет руку за спиной и жалобным тоном добавляет:

– А одна, тощая и длинная, что твоя жердь, утащила мои ножницы.

– Кто они, тетя Шура?

– Я не помню. Какие-то девицы… в серых халатах.

– Как у советских грузчиков? – осеняет меня.

– Много ты помнишь советских грузчиков, деточка! Да ни один грузчик это рубище бы не надел даже после третьей бутылки водки.

– Но как они это сделали? Как можно превратить хранителя в открытку?

Тетя Шура снова берет пирожок, жует, плюется, потом говорит:

– Они мне показали свою открытку – и все скривилось. Все стало как мрачный пирог – непропеченный и начинкой наружу. И Пончик… Ох, Пончик, я сразу поняла, что больше не увижу его в альбоме. – Она всхлипывает и утирает слезу.

– А что было на той открытке, вы не помните?

Тетя Шура хмурится и крошит на пол кусок пирога.

– Мрак. Девочка моя, там был такой мрак, какой не снился тебе в самых кошмарных снах. Лучше бы тебе никогда такого не видеть.

– Клетка, голубь и черная шкура? Похоже, как будто человек сидит?

– Клетка и голубь? – Она вскидывает брови вверх. – Нет, деточка. Хуже. Намного хуже. Там было тесто. Пресное тесто без вкуса и без запаха, и оно затягивало внутрь, как зыбучие пески.

– Тесто на открытке?

– Внутри открытки, ты же понимаешь. А снаружи был пирог, вывернутый наизнанку: тесто внутри, начинка снаружи. Ах, я, кажется, уже говорила про это. И начинка, знаешь, такая, ядовито красная! Сразу видно, что не просто невкусный… – Она снова всхлипывает и лезет в карман за платком. – Мрак! Мрачный пирог!

Тетя Шура достает из кармана мои ножницы и смотрит с удивлением то на меня, то на них:

– Милая… это ведь твои, да?

Я киваю.

– Мне придется их отдать, – вздыхает она.

– И тогда вы снова все забудете?

– Я не могу оставить их себе. – Она гладит лезвия кончиками пальцев, я вижу, как поток играет в ее руках тоненькой, едва заметной струйкой.

– Мы найдем ваши ножницы. Я обещаю, – говорю я.

И кто меня только за язык тянул?! Не могу же я теперь обмануть тетю Шуру. Нашлась обещальщица! С таким же успехом заяц мог бы пообещать ежику разобраться с медведем. Я хихикаю про себя. Или это опять истерическое? Но мне больше ничего не остается. Разве что искать – Ингу, Надежду Петровну, Магрина – кого-то, кто способен разобраться в происходящем. Потому что все остальное выше моих сил.

Тетя Шура протягивает мне ножницы.

– Бери, девочка моя. Это твое. – Она улыбается мне, и это трогает меня больше, чем любые слезы.

В тот миг, когда я уже держу ножницы, а тетя Шура их еще не отпустила, она вдруг морщит лоб, вспоминает что-то и говорит:

– Мне нужно тебе что-то сказать. Ты не слышишь, а я слышу.

– Что?

– Уже пора. Тебя ждут.

– Кто меня ждет? Где?

Она выпускает бронзовые ручки, идет к подоконнику, отрывает листок у комнатного цветка и растирает его в руках. По комнате распространяется цветочный запах. Тетя Шура протягивает мне ладонь, и я вижу, что кончики ее пальцев приобрели зеленоватый оттенок.