Чтение онлайн

Как протекал роман? Мы виделись каждый день, встречались в Куполь, на Монпарнасе. О чем мы говорили? Больше всего о литературе, у нас были одинаковые вкусы, и он поражался моей памяти, с какой легкостью я выпаливала километры стихов – Гумилева, его собственные, даже Апухтина, которого помнила по «Чтецу-декламатору». Я бывала на его выступлениях, которые проходили очень бурно – на них валил интеллигентский Париж – артисты Монпарнаса. Громадный успех имели «Солнце», «Облако в штанах». <…> Маяковский имел колоссальный успех.

Когда я его полюбила? Трудно сказать – думаю, под конец нашей первой встречи, но он был первый человек, которого я полюбила по-настоящему <…>.

Он уехал в конце 1928 г. перед Рождеством, и дальше все письма были посвящены одной теме – нашей встрече и возможности соединить наши жизни. «Иди ко мне на перекресток…»

Теперь о Лиле. Я, конечно, знала о ее существовании раньше и нисколько не удивилась тому, что она всплывала в наших разговорах поминутно. Первое, что мы сделали, – пошли покупать костюм для нее. Я должна была выбирать цвет машины, чтобы понравилась Лилечке. Обо мне ей не писал – он ей сказал, и она все разбила в доме. Это было первое предательство, настоящее за столько лет. «Ты первый раз меня предал». Не была она в восторге и от строчки «сердца выстывший мотор». М. никому, кроме Лили, не писал лирических стихов, и вдруг – два стихотворения, и к тому же исполненные такой лирической силы и подлинной человеческой страсти.

Эльза Триоле:

Татьяна была поражена и испугана Маяковским. Трудолюбиво зарабатывая на жизнь шляпами, она в то же время благоразумно строила свое будущее на вполне буржуазных началах, и если оно себя не оправдало, то виновата в этом война, а не Татьяна. Встреча с Маяковским опрокидывала Татьянину жизнь.

Владимир Владимирович Маяковский. Письмо Т. А. Яковлевой, 24 декабря 1928 г.:

Мой любимый Таник.

Письма такая медленная вещь а мне так надо каждую минуту знать что ты делаешь и о чем ты думаешь. Поэтому – телеграмлю. Телеграфь, шли письма – ворохи того и другого. Я так гиперболически радуюсь каждой твоей букве.

Я получил одно твое письмо, только последнее. Я его совсем измусолил перечитывая!

Рад всему – кроме простуды, поправляйся сейчас же! Слышишь? Что о себе?

Мы (Твой Waterman и я) написали новую пьесу. Читали ее Мейерхольду.

Писали по 20 суточных часов. Без питей и ед. Голова у меня от такой работы вспухлая (даже кепка не налазит) Сам еще и выцепить не могу как вышло а прочих мнений не шлю – во избежание упреков в рекламе и из гипертрофированного чувства природной скромности. (Кажется все таки себя расхвалил? Ничего. Заслуживаю.) Работаю как бык – наклонив морду с красными глазами над письменным столом. Даже глаза сдали и я в очках! Кладу еще какую-то холодную дрянь на глаза. Ничего до тебя пройдет. Работать можно и в очках а глаза мне все равно до тебя не нужны потому что кроме как на тебя мне смотреть не на кого. Подустал.

А еще горы и тундры работы. Дорабатываю и рванусь видеть тебя. Если мы от всех этих делов повалимся (на разнесчастный случай) ты приедешь ко мне. Да? Да?

Ты не парижачка. Ты настоящая рабочая девочка. У нас тебя должны все любить и все тебе обязаны радоваться.

Я ношу твое имя как праздничный флаг над городским зданием и оно развевается надо мной и я не принижу его ни на миллиметр.

Твой стих печатается в Молодой Гвардии. Пришлю.

Получила ли ты мой первый и пятый томищи?

Что ты пишешь про новый год? Сумасшедшая! Какой праздник может быть у меня без тебя.

Я работаю. Это единственнейшее мое удовольствие. Обнимаю тебя родная целую тебя и люблю и люблю Твой Вол

Татьяна Алексеевна Яковлева. Из письма Л. Н. Орловой. Париж, 24 декабря 1928 г.:

Если я когда-либо хорошо относилась к моим «поклонникам», то это к нему, в большой доле из-за его таланта, но в еще большей из-за изумительного и буквально трогательного ко мне отношения. В смысле внимания и заботливости (даже для меня, избалованной) он совершенно изумителен. <…> Я до сих пор очень по нему скучаю. Главное, люди, с которыми я встречаюсь, большей частью «светские», без всякого желания шевелить мозгами или же с какими-то, мухами засиженными, мыслями и чувствами. М. же меня подхлестнул, заставил (ужасно боялась казаться рядом с ним глупой) умственно подтянуться, а главное, остро вспомнить Россию. <…> Он всколыхнул во мне тоску по России и по всем вам. Буквально, я чуть не вернулась. И сейчас мне все кажется мелким и пресным. Он такой колоссальный и физически, и морально, что после него буквально пустыня. Это первый человек, сумевший оставить в моей душе след. Ведь здесь я ни минуты не скучала по «Володям». Но по третьему Володе я тоскую. Но ты не пугайся! Это во всяком случае не безнадежная любовь. Скорее наоборот. Его чувства настолько сильны, что нельзя их не отразить хотя бы в малой мере. Счастье мое, что я не встретила его в Москве перед Парижем. <…> М. очень, кажется, импонирует, что я работаю и очень самостоятельна. Но, постигнув тайну свободы и материальной независимости, меня теперь трудно будет «обкрутить», и многих это расстраивает. Только что получила от М. книги, а вслед телеграмму, что он не получает моих писем. <…>

М. любит мой спортивный ансамбль, песочного цвета с серовато-серебристым мехом, который я ношу с разными фуфайками. Он находит, что мне больше всего идут спортивные вещи. М. тоже любит этот стиль.

Наталья Александровна Брюханенко:

1929. Январь. Я у Маяковского на Лубянском проезде. Вечер. Он что-то пишет за столом, я нахожусь в комнате как бы сама по себе. В это время ему приносят письмо. Он набрасывается, читает его. А потом… С большим дружеским доверием рассказывает мне о том, что он влюблен и что он застрелится, если не сможет вскоре увидеть эту женщину.

Василий Иванович Шухаев, Вера Федоровна Шухаева:

Весной 1929 года мы опять видели Маяковского в Париже, и всегда с Таней. Когда он уехал в Россию (кажется, в самом конце апреля), Таня сказала нам, что она любит Маяковского и выходит за него замуж, но он поехал сейчас на родину и к осени возвратится за нею.

Владимир Владимирович Маяковский. Письмо Т. А. Яковлевой, 3 января 1929 г.:

Таник милый, мой и любимый

в твоем последнем письме огорчила угроза – «поправлюсь, буду писать реже»

Да еще на «Вы» обозвала!

Пожалуста не осуществляй эту ненавистную фразу.

Твои строки – это добрая половина моей жизни вообще и вся моя личная.

Я не растекаюсь по бумаге (профессиональная ненависть к писанию) но если бы дать запись всех, моих со мной же, разговоров о тебе, ненаписанных писем, невыговоренных ласковостей то мои собрания сочинений сразу бы вспухли втрое и все сплошной лирикой!

Милый!

Мне без тебя совсем не нравится. Обдумай и пособирай мысли (а потом и вещи) и примерься сердцем своим, к моей надежде взять тебя на лапы и привезть к нам, к себе в Москву.

Давай об этом думать а потом и говорить. Сделаем нашу разлуку – проверкой.

Если любим – то хорошо ли тратить сердце и время на изнурительное шагание по телеграфным столбам?

31-го в 12 ночи (и с коррективом на разницу времен) я совсем промок тоской.

Ласковый товарищ чокался за тебя и даже Лили Юрьевна на меня слегка накричала – «если говорит ты настолько грустишь чего же не бросаешься к ней сейчас же».

Ну что ж… И брошусь.

Только дожму работу. Работаю до ряби в глазах и до треска в плечах. Сейчас к писанию прибавились еще ежедневные чтения пьесы и репетиции. Надеюсь в месяц скрутить всю работу. Отдохну потом. Надеюсь что мне дадут возможность по настоящему вылежать месяц другой у какого-нибудь берлинского Клемперера.

Когда я совсем устаю я говорю себе «Татюша» и опять взверяюсь в бумагу. Ты, и другое солнце, вы меня потом выласкаете. <…>