Чтение онлайн

В стихотворении «Солдаты Дзержинского» есть такая строка:

Будут / битвы / громще, / чем крымское / землетрясение.

А вскоре за этим событием появилось стихотворение «Польза землетрясений». Оно кончалось так:

Я землетрясения / люблю не очень, / земле / подобает — стоять / Но слава встряске — / Крым / озабочен / больше, / чем не ять.

Удалось провести лишь одно выступление — в Пятигорске. Маяковский заболел сильнейшим гриппом. Остальные вечера пришлось переносить и отменять.

Железноводская публика узнала об отмене вечера перед самым началом. Все билеты проданы. Назревал скандал. Отдельные лица в толпе особенно рьяно подстрекали остальных: «Ничуть не болен!», «Передумал!», «Знаем мы эти болезни!»

Чтобы не огорчать больного, я скрыл всю эту историю, хотя он живо интересовался подробностями. Через несколько дней до него все же дошли слухи о скандале.

Накануне ко мне приехала из Москвы знакомая, и мы навестили больного. Гостья вскоре удалилась, а я остался. Маяковский ко мне а упор:

— Где вы нашли такую красивую жену?

Я пытался отшутиться: Во-первых, как правило, жен не ищут, во-вторых, она пока не жена, а кандидат в жены — невеста, мы еще не расписались, и, наконец, главное, не я ее искал, а она меня нашла, В Москве она сняла угол в квартире, где я живу, на Таганке.

Однажды, когда я возвратился домой из поездки, хозяйка меня, с места в карьер, заинтриговала: «Когда придет с работы моя новая квартирантка, то я за вас не ручаюсь!»

— Мне все ясно. Крепко вас поздравляю, — уверенно заключил Владимир Владимирович.

Хозяйка и Маяковский оказались правы: вскоре мы поженились.

В Ессентуках и Кисловодске менялись дни и часы выступлений (непривычное время — пять часов). Пока печатались новые афиши, решили срочно сделать наклейки на старые.

Маяковский частенько вникал в детали «производства». Вот и здесь Владимир Владимирович включился в работу. Написав один внушительный плакат, он, стоя на коленях, засучив рукава, принялся за наклейки. Он писал с невероятной быстротой и раскладывал их на полу для сушки. Папиросный окурок заменил ему кисть, а чернила — краску.

— Это детские игрушки по сравнению с «Окнами РОСТА», - сказал Маяковский.

В 1929 году Владимир Владимирович, нарушив традицию, решил ехать сначала на Кавказ.

В первых числах июля я шел в Москве по Солянке, держа кулек с клубникой. Из-за угла — Маяковский. Рука моя испачкана ягодой, и я не протянул ее, а сделал извинительный жест.

— Так как я в принципе против рукопожатий, то это даже кстати, — сказал он. — Как жена, ребенок? Когда вы, наконец, уедете в Сочи?

— Эту клубнику я несу в родильный. Завтра выписываю жену и исчезаю из Москвы.

— Значит — договорились? Еще раз поздравляю! Имя уже придумали? Советую обязательно назвать его Никитой или Степаном. Вот у Шкловского есть Никита, и он не жалуется. Замечательное имя! Поверьте мне! Ну, пора! Торопитесь, умоляю! До свидания в Сочи!

Спустя несколько месяцев я снова шел по Солянке, но теперь с ребенком на руках. Маяковский проезжал в «Рено» и, открыв дверцу, на ходу крикнул:

— Привет, Никита!

В Сочи, поселившись в скромном номере «Ривьеры», Маяковский тотчас достал из чемодана каучуковую ванну (это был большой, складной таз с громким именем «ванна») и попросил у горничной горячей воды. Та всплеснула руками:

— Просто удивительно! Вздумали в номере купаться! Кругом море, а они баню устраивают!

Маяковский вежливо уговаривал ее:

— Не понимает девушка, что в море основательно помыться невозможно. Грязь может долипнуть еще.

После процедуры он оделся особенно тщательно.

— Хочу выглядеть франтом. — И игриво: — Недаром я мчался в Сочи.

— Вы ведь против франтовства? — заметил я.

— Бывают в жизни исключения. Еду к девушке. И вообще, для разнообразия можно иногда шикарно одеться!

И посоветовался, какой галстук повязать…

В кафе повезло: подали «хворост» и любимое розовое варенье.

— Моя мама делает розовое варенье — это вещь! Недавно подарила мне большую банку, — поведал Владимир Владимирович.

К столику подсели артисты Большого театра Мария Рейзен, Леонид Жуков и иже с ними. Маяковский просил заменить розетки настоящими блюдцами, а то «негде размахнуться».

Ему приятна была встреча с сестрой Людмилой Владимировной здесь, в поездке. Он пригласил ее на свой вечер.

В летнем сочинском кинотеатре люди сидят, стоят и висят (на заборе и на деревьях за забором).

Афиша гласила: «Леф и Реф — новое и старое — стихи и вещи». Под «вещами» в данном случае подразумевались крупные произведения.

Маяковский читал отрывки из первой части «Клопа». Ярко, в образах, исполнил он три картины, почти не повторяя имен действующих лиц.

Попутно приведу такой разговор. Когда приближалась премьера «Клопа» в театре Мейерхольда, Маяковский неожиданно спросил меня:

— Как, по-вашему, лучше назвать пьесу: «Клопы» или «Клоп»?

Подумав, я ответил:

— Конечно, «Клоп».

— А почему так?

— А потому, что «Клопы» — это нечто массово-стихийное, название само по себе уже отпугивает, шокирует зрителей. А «Клоп» не так страшен, и это — обобщенно и вместе с тем более конкретно и точно. Есть другая сторона дела, чисто формальная: четыре буквы лучше читаются и выигрышнее на афише, чем пять.

— Я тоже склоняюсь к «Клопу», небольшие колебания были, и я решил проверить на людях. Все в основном за единственное число. Твердо остается «Клоп».

В сочинской афише были сокращены все названия стихотворений: «Товарищу Нетте - пароходу и человеку» называлось просто «Нетте», «Сергею Есенину» — «Есенину». Все заграничные стихи шли под общим заголовком — «Разная эаграничность». «Стихи о советском паспорте» вовсе не значились, но он их читал неизменно.

Маяковский говорил незадолго до смерти, что он собрал чуть ли не 20000 записок. Скорей всего, что это лишь свойственная поэту гипербола. Но если реальна лишь половина этого количества, то и тут есть что почитать и над чем задуматься.