Чтение онлайн

— Вот оно, молодое поколение… Люция, неужто ты исполнилась к миру столь злой иронии?

— Я уже много знаю о нем, — ответила она коротко.

Зато Брохвич не размышлял о политике и не пытался подвергать людей глубокому анализу. Он часами просиживал с книгой в руке в глубине парка среди фруктовых деревьев. Но не читал. Ласкал взором деревья с листьями, начавшими уже желтеть.

Спелые, перезрелые сливы, с бархатно-лиловой кожицей в серебристом пушке, свисали с веток тяжелыми гроздьями, падали в траву, лопались, обнажая желтую сочную мякоть. Тугие груши и поблескивающие алые яблоки творили красочную осеннюю мозаику, создавая неуловимую атмосферу сытости, довольства, торжества, жизненных сил земли. Брохвич любил этот сад — здесь; ему было особенно покойно в тихом уединении. Ой; гулял по теплицам, рисовал пышные кисти черного и зеленого винограда, любовался золотистыми ананасами. Бархатистые шары персиков и темно-золотые фонарики смелых абрикосов привлекали его взор, словно прекрасные цветы. Он часами прогуливался под деревьями, наступая невзначай на спелые сливы-венгерки, погруженный в раздумья, с печалью в глазах. И вдруг очнулся от тоски и сомнений. Внезапно принятое твердое решение разбудило его. Он энергичной походкой направился в замок и спросил, где найти майората. Великан Юр сказал тихо, даже благоговейно: — Пан майорат играет…

Брохвич прекрасно знал, что это означает: майорат играет на органе в музыкальном салоне. Ежи любил эти минуты и никогда не решился бы прервать игру Вальдемара. Даже не вошел в салон — сел в боковой комнатке и поневоле заслушался.

Михоровский не часто позволял себе сесть за орган, отдавшись душой воспоминаниям, потому что в такие минуты его охватывало почти мистическое настроение. Все, что дорого его сердцу, боль от пережитой два года назад трагедии — все это вновь становилось явью, небывалой тяжестью угнетая сердце. Он бежал от органа, но порой все же не выдерживал, садился играть — и прошлое словно обступало его в этом зале. Казалось, вот-вот, оглянувшись, он увидит бесшумно подошедшую Стефу, услышит ее голос. И ласкал взглядом ее портрет, пытаясь пробудить к жизни полотно. Портрет висел рядом с органом. Когда майорат играл сонету Бетховена, любимую ими обоими, лицо на портрете словно бы озарялось ясной улыбкой. Стоило ему заиграть печальный марш или ноктюрн Шопена, чело покойной невесты хмурилось. И тогда ужас охватывал Вальдемара — он видел Стефу избранницей смерти, безмолвно лежащей в ручаевском доме среди вороха цветов…

Никто в такие минуты не осмеливался войти. Весь замок погружался в молчание. Чьи-то невидимые пальцы касались струн других музыкальных инструментов в салоне, и со звуками органа сплеталась иная песнь, могучая и печальная, песнь вдохновения, исполненная очарования, боли, муки…

Это сейчас и слышал Брохвич. Не только пальцы Вальдемара нажимали клавиши — играла тоска, постоянно разъедающая его душу, играл ураган безжалостно оборванных рукой смерти чувств, играла печаль, столь жаркая, что и океан, вылитый на этот огонь, не погасил бы его…

«Если так пойдет дальше, смерть Стефы, майорате и этот орган станут чем-то вроде мифа», — подумал: Брохвич.

И не ошибся. Окружающие уже смотрели на замок как на мавзолей. Серые стены, окутанные вечерним сумраком, казались символом несчастья. Прекрасное здание охотно встречало гостей — но приезжали лишь люди дела, связанные с майоратом общими идеям, ничего от прежних забав не осталось, даже эхо, даже память о них растворились без следа. Стихли веселые голоса, больше не встречались пестрые кавалькады. замок стал угрюмой скалой, гнездом последнего птенца орлиного рода — и раненая грудь его кровоточила…

В тот день Брохвич не отважился говорить с Михаровским о своих делах. Лишь назавтра сказал за столом:

— Мне пора уезжать. Хочу сегодня заехать в Слодковцы. Вальди, прошу тебя, поедем со мной…

— Хочешь объясниться с Люцией?!

Брохвич удивленно взглянул на него:

— Ты знаешь?!

— Догадывался. Оба помолчали.

— Объясниться? — повторил Брохвич. — Не знаю. Ничего не знаю…

— Ты никогда не говорил с ней о своих чувствах?

— Никогда.

— Но она знает не хуже меня.

— И?..

— Мне она не доверялась. Трудно отгадать, что она думает…

Брохвич провел ладонью по своим густым светлым, волосам:

— Вальди, ты догадывался, но не мог знать, как я ее люблю. Это возникло словно бы ниоткуда… Девочка превратилась в благоуханный цветок — но что, если он цветет не для меня? Она любит… наверняка любит; только, сдается, не меня…

Майорат пытливо взглянул другу в глаза:

— А кого, ты не догадываешься?

— Кого-то, кто остался в Ницце. Она бежала от него…

— Но кто же это?

— Не знаю. Она стала скрытной. Ты поедешь со мной, Вальди?

— Да… Кто знает, вдруг мы оба ошибаемся?

— Не понимаю.

— Ты ошибаешься, думая, что есть кто-то другой. Мне кажется, что это ты…

— Я?!

— Но я тоже могу ошибаться, и нет никого. Люция и в самом деле скрытна…

Брохвич печально взглянул на маойрата:

— Лучше бы она не любила никого… Что, если нынешнее ее состояние лишь апатия, разочарование в жизни?

— Нет. Люцию угнетает что-то конкретное, — сказал Михоровский очень серьезно.

Не доехав до Слодковцов, Брохвич с Вальдемаром встретили Люцию, которая ехала в белом фаэтончике, запряженном белоснежным конем. Девушка в белом платье придавала чарующее ощущение завершенности окружающему пейзажу. Сдвинутая на затылок шляпка, распущенные волосы и белая вуаль делали Люцию совсем иной — красота и юность, в другие дни словно бы пригашенные серьезностью, сейчас расцвели.

Когда экипаж майората поравнялся с фаэтоном, Люция придержала коня.

Михоровский заметил, что при виде Брохвича ее лицо помрачнело, но это тут же прошло.

Все трое вышли из экипажей. После приветствий и обмена малозначащими фразами Вальдемар сказал:

— Люция, передаю Юрека в твои руки. Мне нужно съездить к лесничему. А графа оставляю на твоем попечении. Будь к нему милостива.

— Поедем к лесничему вместе, — нервно предложила Люция..

— Боюсь, не получится. У меня к нему весьма деликатное дело, и чужие были бы… лишними…

Девушка пытливо взглянула в лицо Михоровскому. Губы ее вздрагивали, глаза сверкали гневом. Подавая руку Вальдемару, она сказала на прощанье:

— Хорошо. Буду к нему милостива… как ты хочешь.

Поезжай.

В ее голосе явственно звучала злость. Вальдемару показалось, что он держит в руке не ладонь девушки, а кусок дерева.

Люция поправила пышное платье, освобождая Брохвичу место на сиденье рядом с собой:

— Садитесь, прошу вас.

Брохвич, смущенный ее тоном, неловко прыгнул в экипаж. Люция взмахнула кнутом.

— До свиданья, Вальди, — сказал Брохвич.

Быть может, сейчас он уже сожалел о проявленной сегодня активности — выражение лица Люции не сулило ему ничего хорошего.

Оба ехали молча. Брохвич грыз усы, не сводя глаз с белых перчаток Люции. Слова так и рвались ему язык, он нервничал, пытался заговорить, но все решался. Чуял, что горевшая в его сердце искорка надежды скоро обернется умирающим в пыли сорванным цветком, все его слова пропадут напрасно и надежды сгинут бесповоротно. Не лучше ли промолчать? Завязать обычный разговор, веселую болтовню — и не сводить нее глаз…