Чтение онлайн

– А я тебе говорю, звери они. Вот ты почему думаешь хозяин этой домины сбежал? – спросил, указывая рукой на коттедж, служивший им для постоя.

– Ну пропаганды багато слухал, думаю, – предположил Нечипорук.

– Ага, держи карман, пропаганды. Мы тут позавчера встретили двух поляков – они на него работали. Так твоя жертва пропаганды тут маленький концлагерь устроила: за неснятую шапку плетьми воспитывал, так и говорил: «Вас, свиней, только плети исправят!»

– Ну не знаю, а вот жинка писала, шо нашего наймолодшего, коли помер в Германии, похоронити нема где було, так одна немка дала мисце сына, який пид Сталинградом загинув.

– Ну похоронить нашего брата, так это они завсегда пожалуйста, – не унимался туляк.

Каблуков отошёл от спорщиков, после бессонной ночи ему страшно хотелось спасть, но что-то удерживало старшего лейтенанта здесь, в уютную постель совершенно не тянуло. Он побыл ещё в кругу своих бойцов: аккордеонист уже играл «Смуглянку», и это у него получалось гораздо лучше. Под мелодичную музыку Каблуков не отказался от рюмки коньяка, протянутой Лизуновым и вышел к ручью. Он не стал искать тень под молодой липой, наверное, младшей сестрой той, что стучится в окно его комнаты. Напротив, с наслаждением растянулся на согретой майским солнцем траве. Лучи земного светила ласково укутали его теплом, шелестящая листва убаюкивала сознание, а монотонный плеск воды звучал, как колыбельная. «Ну вот она всё-таки закончилось, война эта». Он успел ещё раз порадоваться за себя, за своих выживших в страшнейшей мясорубке последних веков солдат и погрузился в сладкую дрёму. Ему снился деревянный дом на берегу блестевшей на солнце реки Мсты, мать, возившаяся у печки, жена его, имени которой он почему-то не помнил, всё хотел спросить, да как-то неудобно было и две незнакомых маленьких девчонки, возившихся на полу с деревянными куклами, доставшимися ещё от бабушки. Увидев его, крошки в один голос закричали: «Папка, папка пришёл!» Им вторила, широко улыбаясь, безымянная супружница: «Да, это ваш папа, вот он и вернулся!» Мир, дом родной, тихое семейное счастье, лето, яблоки на ветке, доросшей через распахнутое окно аж до печки, дети и никакой войны. Опять, уже пятый день и пятый сон.

***

– Петька!

– ….

– Петька! Петька! Каблуков!

Старший лейтенант протёр глаза: перед ним стоял растерянный старшина с трофейным «вальтером» в руке. Каблуков недовольно поморщился, чего он пушку вытащил, не навоевался ещё что ли?

– Ну что такое, старшина?

– К-комбат.., к-комбата убили! – слегка заикаясь от волнения произнёс старшина.

Каблуков вскочил:

– Что ты несёшь, как убили?

– З-зарезал немец, товарищ старший лейтенант.

– Ничего не понимаю, какой немец?

– Мы с комбатом пошли вокруг деревни, он захотел местность осмотреть. Тут из того, второго, брошенного дома кашель раздался, такой надрывный, сильный кашель. Форточка открыта была, – старшина запнулся, словно не знал, что говорить дальше.

– Ну, говори!

– Да что говорить. Предупреждал я его: «Не ходите, товарищ майор! Там никого не было, значит, окруженец прячется, может с оружьем! Так куда там, он мне заявляет, я, мол, вчера двести человек уболтал, а уж одного-двоих и подавно! Ну и начал перед дверью что-то по-немецки лопотать.

– Едрёна корень! Что ж ты комбата просрал! – перебил Каблуков. – Сколько их?

– А-адин, – словно стесняясь такого несерьёзного количества, выдавил из себя старшина.

– Лизунов, – громко позвал ротный, – ко мне с двумя бойцами, – и уже старшине, – веди нас.

Тот не спешил, однако, выполнять приказание, он явно хотел выговориться.

– Я его подстрелил, лейтенант, он без сознания лежит.

– Тем более, очнётся – умотает, гад.

Они бегом добежали до места гибели комбата. Выгоревский лежал на пороге дома неестественно скрючившись. Под ним натекла лужа крови, ветер молотил мертвеца по левому плечу распахнутой и скрипящей при каждом движении дверью. Рядом стонал немец, держась руками за правый бок, там, где расползалось по мундиру тёмно-красное пятно.

– Едрёна корень, – прошептали губы Каблукова.

– Да-а, – пробормотал Лизунов и повернул тело комбата, в области сердца из груди торчала финка.

– Прямо в сердце, сволочь! Гад, – диким голосом заорал он, надвигаясь на немца и скрючив руки как будто собирался задушить его – такого человека! Да я тебя сейчас, сука, прикончу, на кусочки разрежу и кишки твои на ветру болтаться будут!

Лизунов, не отрывая взгляд от задрожавшего немца, достал из голенища сапога эсэсовский кинжал с молниями и орлом на свастике.

– Ну молись своему фашистскому Богу, гнида, десять секунд даю!

Хайнц испуганно прижался к стене и вытянул вперёд левую руку как бы пытаясь защитить себя от лизуновского тесака. Возмездие было неотвратимо, Хайнц закрыл глаза.

Он сам не знал, зачем он воткнул свой нож в огромного русского майора, ведь видел, что сзади стоит второй с пистолетом. Но в тот момент, когда русский верзила с волосатыми руками и густой шерстью, выпиравшей из расстёгнутого воротника, распахнул дверь и спокойно сказал ему по-немецки: «Война кончилась, пошли со мной!», его воспалённое лихорадкой сознание помутнилось. «Зверь, ещё один, страшный, мохнатый, чудовище, дикая сибирская тварюга, убить, прикончить, зарезать гадину!» И резко подавшись вперёд, со всей силы Хайнц всадил своё оружие в моментально обмякшее тело майора. Не рассчитал Выгоревский, переоценил свои силы: одно дело уговорить сдаться пару сотен деморализованных, готовых к пленению окруженцев, другое – иметь дело с загнанным в угол, наполовину обезумевшим от страха, оголодавшим одиночкой.

И не успел ещё старшина выстрелить, как Хайнцу пришло осознание ненужности, глупости и бесцельности содеянного: «Зачем, что это я, что это изменит?», но ужаливший правый бок металл тут же оборвал мысли, и Хайнц очнулся только от вновь зазвучавших поблизости голосов русских.

Лизунов неумолимо надвигался на Хайнца:

– Давай, молись, сука!

Тут раздался голос Каблукова:

– Отставить Лизунов!

– Как отставить, лейтенант? Это что ещё за интеллигентские слюни? Раньше такого за тобой не водилось!

– Раньше, Лизунов, была война, а сейчас уже мир, всё, хватит убивать!

– А комбата как борова резать – это мир что ли?

– Тогда для немца ещё шла война, а теперь всё! Всё! Ты понял Лизунов! Хватит убивать! Раненого перевязать, мы не фашисты. Нельзя им уподобляться! – повторил он сегодняшние слова Выгоревского.

***

Майора Выгоревского с воинскими почестями подхоронили к последней братской могиле, выкопанной больше двух недель назад ещё до встречи с американцами. В том тихом немецком местечке до сих можно прочитать его фамилию в списке из трёх десятков других, выгравированных на стелле из чёрного мрамора. Она самая первая в скорбном перечислении званий, имён и дат, указали даже послевоенный день гибели бесшабашного комбата: Майор Выгоревский З.Е. 1908-13.05.1945. Ведь войны кончаются, а люди продолжают погибать, матери теряют сыновей, жёны – мужей. За два месяца до смерти Выгоревского, когда в Подолье растаял снег, вернулась на родное пепелище его семья. Отец семейства сам настоял: «Наймём людей, отстроимся!» Они устроились временно у соседей, успели получить победную весточку от мужа, а через шесть дней растерянная почтальонша принесла похоронку, последнюю в небольшом, ещё несколько лет назад почти полностью еврейском местечке. Полгода оформляли пенсию, но её хватило только на полуразвалившуюся, тесную халупу, в которой они и прожили втроём, пока дети не уехали учиться.

Лизунов вернулся домой, на Рязанщину, погулял несколько лет, потом завёл семью, устроился в МТС и зажил неплохо, но в пятьдесят третьем году, возвращаясь со свадьбы родственника, продолжая потягивать из большого бутыля мутный самогон, Лизунов выпал на ухабе из тракторного прицепа и сломал себе шею. Его предали земле на небольшом деревенском кладбище. В последний путь Лизунова провожали заплаканная жена, согбенная от тяжких трудов мать, двое маленьких ребятишек и незамужняя соседка Люба, на которой он обещал жениться ещё до войны. Потом три осиротевшие бабы выпили в лизуновской избе, разговаривая с фотографией бравого сержанта с орденом Славы и тремя медалями.

Каблуков после войны всё-таки остался в армии, окончил академию и дослужился до подполковника. Мог стать и полковником, но подвела его неистребимая мягкость к подчинённым. Однажды в полку случилось ЧП – пьяный дежурный офицер застрелил рядового солдатика, сказавшего ему что-то поперёк. Того пьяницу давно следовало выгнать, но всякий раз Каблуков жалел его жену, она приходила и плакала, слёзно умоляла дать мужу дослужить два года до пенсии. На следствии всё вскрылось, и Каблукову предложил написать рапорт об увольнении. Он вышел в запас и прожил ещё долго, даже пережил свою дорогую Машу, с которой вырастил троих детей. Успел услышать неведомые ранее слова «ваучер», «деноминация», «дефолт», встретил новый, двадцать первый, век и умер через несколько дней во сне тихо и спокойно от разрыва аневризмы, один, в оставшейся у него после разменов на благо детей однокомнатной новгородской «хрущёвке» с окнами на железную дорогу.