Чтение онлайн

Ни для кого не было секретом, что госпожа де Монбазон и герцогиня де Лонгвиль соперничали в свете. Каждая считала себя более красивой и окруженной наибольшим числом поклонников. Поэтому Монбазон, около которой упали эти письма, не упустила возможности подстроить пакость герцогине де Лонгвиль. Она и герцог де Бофор стали распространять при дворе, что Колиньи потерял письма де Лонгвиль, а это доказывает их близость. Вскоре история получила огласку, и весь род Конде почувствовал себя задетым. И хотя истина была восстановлена – почерки сравнили, и госпожа де Лонгвиль в глазах света была полностью оправдана, ее соперница не принесла ей публичного извинения. По этому поводу возникли долгие препирательства, усиливавшие взаимное озлобление.

Более всех был озлоблен герцог Энгиенский, исполненный негодования по поводу нанесенного сестре оскорбления. Сестра героя не может быть запачканной. Страх перед всем кланом Конде, поддерживаемым королевой и первым министром, заставил госпожу де Монбазон пойти на попятную. В назначенный день и час она прибыла в особняк Конде, где собрались знатнейшие лица королевства, но не присутствовала сама герцогиня де Лонгвиль. Монбазон произнесла речь в оправдание своего поступка, попросив простить ее за содеянное. Анна Австрийская приказала ей некоторое время не являться ко двору.

Герцогиня де Шеврез, герцог де Бофор и их соратники сочли, что эта немилость распространяется и на них и что это – вызов их партии. Они действительно перестали появляться у королевы, решив ускорить устранение кардинала Мазарини и, если понадобится, дойти и до прямого убийства. Джулио давно через своих шпионов знал о заговоре, об этом также проговорился один из швейцарцев де ла Шартра. Одновременно Анне Австрийской была подброшена записка. В ней говорилось: «Мадам, если Вы не избавитесь от нового кардинала, Вас от него избавят». В Париже на каждом углу говорили о готовящемся заговоре. Но Мазарини не стал дожидаться его развязки.

Убедившись, какое теперь отношение в свете к Высокомерным, кардинал распространил слух, что герцог де Бофор изобличен в преступном замысле против его особы и что в различных местах столицы, где предстояло проезжать первому министру, его поджидали убийцы. Позднее, по воспоминаниям одного из участников предполагавшегося покушения Анри де Шамьона, заговорщики несколько раз были близки к осуществлению своего намерения, но так и не решились совершить убийство. Королева дала свое разрешение на арест заговорщиков.

2 сентября 1643 года глава заговорщиков Бофор был арестован и помещен в Венсеннский замок. Генерал-полковник де ла Шартр получил приказ сложить с себя должность, остальные Высокомерные отправились в ссылку. Герцогиня де Шеврез была выслана в Тур, откуда впоследствии эмигрировала в Испанию.

Так прошел первый и казавшийся Джулио поначалу самым трудным год его министерства. Его противники, заключившие «союз на час», но преследовавшие различные интересы, были на какое-то время утихомирены. В результате подавления заговора Высокомерных кардинал оказался полновластным хозяином положения, а его близость с королевой уже ни у кого при дворе не вызывала сомнений. Пока он наслаждался своим могуществом и удовольствием видеть своих врагов униженными.

Между тем Джулио знал, что полностью успокаиваться нельзя. Оппозиция была отнюдь не сломлена, а лишь на время притихла. К тому же продолжала ухудшаться год от года экономическая ситуация в королевстве из-за огромных расходов на войну. Пополнять казну необходимо было постоянно.

Он понимал, что финансовое положение очень тяжелое, и мог предполагать, что его вынужденная политика повышения налогов не вызовет радостной реакции населения, и без того подозрительно относившегося к министру-итальянцу. Стороннему наблюдателю начинало казаться, что финансовая политика регентства выглядит крайне неуверенной.

Новые налоги вводились, а после протестов парламента отменялись. Правительство Мазарини пыталось повысить сборы с ввоза в столицу продовольствия, обложить налогами то домовладельцев (которые в ответ повышали плату за жилье), то вообще всех зажиточных людей, то купцов, то ремесленников. Но повсюду оно сталкивалось с протестами и волнениями, и все новые группы населения начинали видеть в парламентариях защитников своих интересов. В Парижском парламенте звучали речи о том, что всем бедам придет конец, если обложить ненавистных всем финансистов Мазарини, которые удачно воспользовались военным временем, чтобы набить себе карманы. Конечно, они делились с первым министром и тот знал, что в большинстве своем это нечестные деньги. Но Джулио без меры любил золото и предпочитал этого не замечать. Его постоянно увеличивавшееся богатство начинало многих очень сильно раздражать. «Владычество кардинала Мазарини становилось нестерпимым; были общеизвестны его бесчестность, малодушие и уловки; он обременял провинции податями, а города – налогами и довел до отчаяния горожан Парижа…» – уныло отмечал в своих «Мемуарах» уже почти что с симпатией относившийся к особе кардинала Ларошфуко.

Да, надо признать, в первые годы своего правления Джулио Мазарини не очень ловко умел управляться с экономикой и финансами вверенного ему государства. Вскоре ему предстояло сильно поплатиться за это и выдержать бурю, которую даже в мыслях не мог представить себе покойный Ришелье. Но тогда все свое внимание и таланты первый министр Франции перенес на внешнюю политику, где проявил себя во всем блеске и достиг наилучших результатов. И подобно многим другим политикам, например Оливеру Кромвелю в Англии, его авторитет за границей был неизмеримо выше, чем у себя в стране.

Переговоры между католическими державами и Францией проходили в здании городской ратуши в Мюнстере. В довольно большом помещении практически свободно могут разместиться до двухсот человек. Древние темные стены зала увешаны портретами тех государственных деятелей и дипломатов, которые представляли здесь свои державы, защищая или, наоборот, предавая их интересы.

Среди них – портрет кардинала Мазарини. Это художественное произведение отнюдь не являлось шедевром. Тем не менее на картине удалось отобразить самые главные и характерные черты первого министра Франции. Они сразу бросались в глаза, можно сказать, прямо «выпирали» из рамок портрета. На лице моложавого и тогда еще довольно стройного Джулио Мазарини были написаны благожелательная хитрость, бесстрашие, неуемная энергия, алчность и саркастическая усмешка. Обладатель этой в общем-то симпатичной физиономии как бы говорил присутствующим: «Я вас всех здесь заставлю склониться перед Францией, кого подачками, кого обманом, а кого и прямой угрозой». Алчность же, выраженная на лице Мазарини, была скорее не личная – государственная. Было заметно, что он стремился отхватить побольше не столько для себя, сколько для государства, которое представляет.

Действительно, в 1640-х годах первый министр Франции весь свой ум и силы направил на внешнеполитическое поприще. В литературе существует расхожее мнение, что Ришелье был прежде всего отличным военачальником, а Мазарини – дипломатом. Но не нужно противопоставлять кардиналов друг другу. И один и другой (правда, Мазарини до назначения его кардиналом) подставляли себя под мушкетные пули и пушечные ядра. Если восемнадцатилетняя власть Ришелье ознаменовалась двенадцатью годами войны, то из восемнадцати лет правления Мазарини на военные годы ушло не менее шестнадцати. Это при всем том, что по натуре Джулио был миролюбивым человеком: на всем протяжении своей дипломатической деятельности он прежде всего являлся посланником мира.