Чтение онлайн

Итак, существовали Бордо и Гиень, Марсель и Прованс. В первых двух случаях бунты, более жестокие, были быстро подавлены, в остальных волнения были слабее, они то вспыхивали, то затихали, но их было труднее задавить.

В марте 1652 года Конде передал брату губернаторство в Бордо, настроенном против Мазарини. Такие же настроения царили в парламенте Бордо. Принц Конде оставил в городе некоторые части, позволив испанцам встать лагерем напротив Бурк-ан-Бреса. Королева и Мазарини были заняты в тот момент Парижем и его окрестностями, а не далеким сложным городом, где испанское влияние (как и английское) было очевидным, хотя и умеренно-дозированным. Самобытность Фронды Бордо заключается в существовании мощного местного движения, так называемого Орме (по названию площади, обсаженной вязами, где обычно собирались бунтовщики). Общество Орме интересовало многих историков, в том числе английских, американских и немецких, высказывавших самые разные оценки. Прекрасно организованная структура состояла главным образом из ремесленников, адвокатов, представителей средней буржуазии, нескольких восторженных священников и небольшой группы дворян. Общество защищало свободы города и его корпораций — одновременно от ненавистного парламента, от олигархической ремесленной гильдии, конечно, от Мазарини, от его посланников и от налогов при самом большом почтении к Его Королевскому Величеству. Влияние экстремистов, вдохновлявшихся идеями Английской революции, «уравнителей», людей самых радикальных взглядов, вождь которых Сексби перебрался в Бордо, было несомненным и одновременно второстепенным, несмотря на разнузданность их листовок, которые были переведены и распространены. Правительство провинции больше волновалось об ормистах с их политическим советом (500 человек), ормистской палатой и судом (лето 1652 года). Парламентариев изгнали, богатые кварталы захватили, ратушу на какое-то время, оккупировали, вывесив на нескольких колокольнях красное знамя (цвет Испании). Легкость содеянного объясняется тем, что королевские войска (большая их часть) ушли во Фландрию и Каталонию, а небольшая флотилия (восемь кораблей) направилась к Ламаншу. Успех ормистов радовал в Бордо не всех, тем более что от ситуации всерьез страдала торговля.

Парижские дела находились в относительном порядке, и кардинал, вернувшийся в феврале 1653 года, решил «удалить» бордоскую опухоль: она начинала распространяться на соседние города, на Ажнэ и Перигор, откуда ушли королевские полки. Правильнее всего было вернуть их, и Мазарини снарядил флот под командованием герцога Вандомского и прекрасные полки под командованием Кандаля, сына герцога д'Эпернона. Сначала сдались города в Перигоре, испанский гарнизон в Бурк-ан-Бресе капитулировал в июле, потом Кандаль взял Лормон, а эскадра герцога Вандомского блокировала Жиронду. В Бордо внутренние распри, разруха и лишения располагали к благоразумию. Белые флаги начали сменять красные знамена ормистов (сами они рассорились, разделились и исчезли). Мир был заключен в конце июля, королевские войска вошли в город в начале августа. Жителей Бордо амнистировали — всех, кроме вождей ассоциации ормистов, которых назвали поименно: их преследовали, а пойманных казнили. Налоговые снижения не последовали, жителям Бордо пришлось согласиться на муниципалитет, назначенный победителем, и приняться за реконструкцию опасной крепости Шато-Тромпетт, откуда за ними собирались следить. Увы, мир и процветание не явились по мановению волшебной палочки: испанские корабли мешали торговле, а англичане, поддерживаемые Конде, казалось, тоже собирались вмешаться. Парламент, высланный в Ажан, а потом в Ла Реоль, возвратился только в конце 1654 года, после более чем двухлетнего наказания. Вплоть до 1656 года в городе появлялись листовки, протестовавшие против налогов или откровенно призывавшие к мятежу. Единственный серьезный мятеж в провинции был задавлен (конечно, он не был последним: в 1675 году вспыхнул другой, когда бунтовщики не испугались Великого короля). Оставался последний бастион Конде — Вильнёв-сюр-Ло, его осадили, и он капитулировал 13 августа.

Важные вельможи, вдохновлявшие и поддерживавшие мятеж ормистов, разделились: они подчинились (Конти, ставший губернатором богатого Лангедока и женившийся на «мазаринетке», чье приданое составляло 600 000 ливров), другие перешли во вражеский стан, к испанцам (принцесса Конде и ее сын догнали принца, а граф де Марсен вернулся в испанскую Каталонию) или скрытно возвратились (красавица Лонгвилль приехала в замок Монтрей-Белле, где ждала, собираясь с мыслями, в тенистых аллеях Пор-Рояля).

Бунты в Провансе, внешне не слишком опасные, длились намного дольше, чем в других провинциях, хотя и без кровопролития и жестокости, и прекратились очень поздно — только в 1660 году.

Верный летописи Рене Пиллорже писал, что волнения не затронули ни деревню (крестьян беспокоили только солдатские грабежи), ни Верхний Прованс; что они были спровоцированы парижскими событиями; что в самом начале это было противостояние парламентариев с губернатором, а затем и со сторонниками Мазарини; что муниципальные ссоры и озлобленность из-за налогов сыграли свою роль и что за пять-шесть лет погибло не больше ста человек, губернатор вынес всего два смертных приговора. Мазарини регулярно сносился с верными сторонниками в Провансе и послал усмирять ее своего племянника герцога де Меркёра, мужа Лауры Манчини, прежде чем решил опереться на самого могущественного парламентария Оппеда, кстати, своего бывшего противника.

Около пяти лет города и провинции вели себя вполне благоразумно; несколько антиналоговых выступлений, из которых только одно — в Обане, в 1656 году — было серьезным, к смерти приговорили заочно 13 человек. Общая сумма налогообложения провинции обсуждалась на ассамблее общин в Маноске (1653 год), а потом в Бриньоле (1654 год). Больше всего разногласий возникало из-за этапов кампании и зимних квартир для полков, сражавшихся в Италии (Пьемонте и Ломбардии) и Каталонии. Марсель и Арль (не составлявшие часть Провансальского края) ссылались на древние привилегии, чтобы ничего не платить. Не прекращались сложные конфликты из-за лодок, галер и каперов (как французских, так и майоркских). Мазарини, находившийся в вечном поиске денег, внимательно следил за средиземноморскими делами, раздавая верным соратникам детальные инструкции.

Плохой урожай 1656 года, ссоры из-за выборов в Драгиньяне и Тулоне, страх перед заражением генуэзской чумой и, главное, прибытие армии из Италии, которая должна была отдыхать в Провансе в течение зимы 1656/57 годов, — все это заботило Мазарини, вмешивавшегося в дела города через Меркёра и Оппеда.

Настоящий кризис разразился в 1658 году — то был трудный год для всех провинций, но Прованс бурлил еще дольше. Репрессии обрушились на Марсель, сверхпривилегированный город, непослушный и вечно недовольный. На следующий день после подписания Пиринейского мира (ноябрь 1659 года) король взялся сам вершить правосудие, демонстрируя презрительную властность, уже тогда свойственную ему (он уже доказывал это в случае с арестом кардинала де Реца).

В начале 1660 года Марсель был занят двадцатью отборными ротами французской гвардии, швейцарской гвардии и мушкетеров министра.

Судебная палата немедленно занялась делом:, ни одному мятежнику не удалось ускользнуть. Консулы были изгнаны, городской совет распущен; губернатор и два эшевена, назначенные королем, избрали советников, главным образом торговцев, заинтересованных в гражданском мире, непременном условии коммерческого процветания. Наконец, король приказал разрушить Королевские Врата, гордость и символ свободы Марселя, и шесть туазов стен, после чего торжественно вошел в город через брешь (Людовик опишет это в своих «Мемуарах»). Было принято решение, чтобы для надзора над слишком гордым городом шевалье де Клервиль (предшественник Вобана) начал строить крепость Сен-Никола и составил план форта Сен-Жан (строительством будет активно заниматься Мазарини, как следует из его писем).

Описанная нами демонстрация власти убедительно доказывает, что политическая энергия начала проявляться не 10 марта 1661 года, а гораздо раньше, благодаря всеобщему длительному миру, детищу кардинала, которому, конечно, помогали талантливые дипломаты. Именно кардинал, которого не колеблясь поддерживали королева и король, медленно и надежно восстанавливал правительство и администрацию королевства, которые надолго сохранятся в неизменном виде.

Вернувшуюся между октябрем и февралем в Париж «Триаду» (Ги Патен называл их «Троицей») торжественно встречали те же люди, которые вынудили ее уехать (самый яркий пример — советник Видо, называвший Мазарини «самой большой сволочью столетия», первым выступил перед ним с речью). Им предстояло восстанавливать правительство и высшую администрацию, уничтоженные Фрондой, тем более что король достиг совершеннолетия.

Совет короля, растворившийся в слишком многочисленном Регентском совете, в марте обрел прежние сущность и структуру. В нем по праву председательствовал король (даже формально, когда отсутствовал, а канцлер заменял его). Юридически единый, совет обычно действовал на трех уровнях: узкий совет (несколько министров), «Королевский частный и финансовый совет» с государственными советниками и докладчиками в Государственном совете, а также с более молодыми референтами (плюс адвокаты, секретари, судебные исполнители и другие вспомогательные служащие) и Совет депеш, новый орган (в котором работали четыре государственных секретаря, отвечая за четвертую часть королевства).

В узкий совет (будущий Верхний совет, находившийся на втором этаже королевского дворца), кроме королевы-матери и короля (Людовику пошел пятнадцатый год), Мазарини ввел надежных и компетентных людей. Первый из них, канцлер Сегье, занимал этот пост со времен Людовика XIII, его оценивали по-разному, и теоретически он был несменяем (Сегье оставался на посту до самой смерти в 1672 году); вторым персонажем, получившим в 1643 году пост Государственного военного министра, был Мишель Летелье, очень верный, методичный и несгибаемый человек. Он хорошо «выдрессировал» своего сына Лувуа, которому собирался передать должность по наследству, и из осторожности не появлялся при дворе целых пять месяцев, пока Мазарини был в ссылке. Государственным секретарем по иностранным делам стал верный, но слишком робкий и стареющий Анри де Ломени де Бриенн, которого быстро подчинил себе молодой блестящий Гюг де Лионн, племянник и ученик дипломата Сервьена (он почему-то перешел в Министерство финансов), впрочем, он вошел в узкий совет несколько позже. Наконец, два суперинтенданта финансов, которых Мазарини приблизил к себе после долгого размышления: жесткий Сервьен, которому поручили расходы, и его молодой блестящий коллега, очень богатый и еще боле ловкий Никола Фуке, сын верного друга Ришелье (сам еще более верный, назначенный в тридцать пять лет Королевским прокурором Парижского парламента, где благодаря его изворотливости свершилось чудо: он постепенно привел к повиновению всю ученую братию), — ему поручили найти деньги.

Замечательное собрание талантов, которые Людовик XIV сохранил и передал своим наследникам (за исключением одного человека — Фуке, которого осудил). Заметьте, что в этом списке нет Кольбера — в то время простого делопроизводителя у Мазарини (то есть он был личным интендантом).

Работы хватало: приходилось не только составлять законы, но проводить эдикты, декларации и постановления совета, в том числе финансовые, в жизнь. Проблемой были не только губернаторы, главным образом провинциальные, но и парламенты и чиновники, а также казначеи финансового ведомства, объединенные в профессиональные союзы, потерявшие власть и не желающие с этим смириться. Вопреки многочисленным клятвам в послушании и верности, не все проходило благоразумно и легко.