Мазохизм: Юнгианский взгляд
Шрифт:
Мученичеству не хватает глубины. Страдания мученика не осознанны и не поучительны; его поведение вызывает скуку у тех, кто вынужден его наблюдать, а по существу — и у него самого. Мученичество — это припев к песне, повторяющийся снова и снова безо всякой гармонии и с незначительными вариациями. Хотя мученик мало что может переварить психологически, для удовлетворения фантазии ему необходима постоянная подпитка, несколько новых источников мучений. Мученик движется по горизонтали в поисках источника, способного причинить ему страдания. В отличие от него мазохист (чаще всего без всякого успеха) кричит и отталкивается ногами от почвы, пытаясь преодолеть земное притяжение, но все равно терпит поражение и падает вниз. Почва, на которую он падает, оказывается твердой: это плодородный слой, гумус, который составляет ее сущность. Этот плодородный слой притягивал его к себе, но он же удержал его на поверхности и не дал провалиться вглубь. Чем он чернее, тем он более плодороден, как плодородна сама земля. В этом угнетенном и униженном состоянии мазохист может оказаться перед новым инсайтом, приблизиться к свежему образу, к новой возможности роста, к потенциальным изменениям.
Иллюстрацией могут служить два сновидения женщины, перешагнувшей тридцатилетний рубеж. Она была глубоко религиозной и при этом обладала мазохистским комплексом, выступавшим из основания ее психики подобно гигантскому рогу и вызывавшим у нее очень глубокие нарушения. Она не находила никакой ценности и никакой цели в своем «извращенном» желании психических страданий. После нескольких лет внутренней борьбы, которая шла в процессе анализа и за его рамками, пациентке приснился следующий сон:
Я нахожусь на заднем сиденье машины и сижу между двумя друзьями: Дэвидом и Энн. Каким-то неуловимым движением Дэвид достает и надевает на меня пару наручников, а Энн ему помогает. У меня начинается паника; я принимаюсь бороться, но Дэвид сильнее меня: он подвешивает наручники на крюк на потолке машины и запирает их на отдельный замок. Я должна ехать, стоя на коленях с поднятыми руками и склоненной головой. Я ощущаю себя совершенно подавленной и униженной. Они везут меня в тюрьму. Я чувствую себя виноватой, я в ужасе от того, что меня предали. Никто не разговаривает со мной. Спустя много времени Дэвид кладет ключ мне в руку. Меня это поражает; у меня даже мелькает мысль, что теперь они меня отпустят. Но Дэвид говорит: «Это тебе не сулит ничего хорошего». Вскоре я понимаю, почему: я могу освободиться от привязи к потолочному крюку, но по-прежнему остаюсь в наручниках. Они не могут освободить мне место на сиденье, поэтому я должна продолжать стоять на полу на коленях. Тогда Дэвид дает мне коробку с ключом от наручников. Но, открывая ее, я вижу там только множество мелких странных кусков металла. Из них я должна сложить ключ. Когда мы приближаемся к тюрьме, меня охватывает паника. В отчаянии я поворачиваюсь на коленях и закрываю лицо руками, уткнувшись в сиденье. У меня больше нет сил это выдержать.
Проснувшись, женщина почувствовала, что это был «худший сон в ее жизни», худшее, что она могла себе представить. Она не могла выдержать этот чудовищный образ и ощущение скованности в подвешенном состоянии полной беспомощности. Одновременно с глубоким отвращением она почувствовала нечто, похожее на «дрожь», ибо ощутила своеобразное удовлетворение при виде худшего, что с ней могло случиться. Интуитивно она почувствовала, что с достижением самого дна переживаний начались изменения в ее мазохистском комплексе. Прошло менее двух недель, и она увидела следующий сон:
Я нахожусь в огромном храме. Я психически нездорова, причем это какое-то религиозное помешательство. В этом храме есть элитная группа, состоящая из 120 мальчиков, совершающих какие-то таинства. Я хочу попасть в эту группу, но узнать эти тайны — значит совершить тяжкое преступление. У меня два друга, которые стремятся помочь мне справиться с этим страшным помешательством. У внешней стороны двери в комнату, где собирается эта тайная группа, молодой человек вежливо меня подталкивает и говорит: «Вставайте на колени». Я чувствую в глубине протест, не желая оказаться в этом унизительном положении, но опускаюсь на колени и остаюсь неподвижной. Предполагается, что я молюсь, но я смотрю в замочную скважину и поражаюсь тому, что вижу. Старший группы объявляет о «спрятанном сокровище». В этот последний момент я смотрю в замочную скважину, пораженная тем, что вижу и слышу. Кто-то открывает внешнюю дверь, и мы видим друг друга. Мои друзья оттаскивают меня от замочной скважины. Но когда мы входим в главное святилище (там находится все сообщество), я веду себя очень спокойно и достойно, совершенно не напрягаясь. Кто-то из собравшихся задает мне вопрос. Я отвечаю очень спокойно, хотя нахожусь почти в трансе: «Я нашла сокровища». Это высказывание вызывает почти магическое воздействие: все оборачиваются ко мне и уступают дорог)'. Словно перестало действовать какое-то заклятие, будто эта тайна на всех давила, и теперь все собравшиеся больше ничего не будут бояться. Они с трепетом смотрят на меня, а я благоговею перед тайной сокровища. Я готова к тому, что они меня накажут, так как я совершила тягчайшее преступление. Но все меня приветствуют, и кто-то предлагает всем вместе спеть гимн.
В обоих снах женщина унижается, встав на колени. В первом сне она оказывается в роли жертвы, ее везут насильно, она борется, ей надевают наручники и привязывают к крюку; при этом она находится между двумя друзьями, больше напоминающими врагов. Как мученица, она не видит ничего «плохого» в том, что сделала, при этом таинственным образом получает мучительное «наказание» извне. Как и в случае вины, внимание обращается на деятельность: на то, что она совершила безумнейший поступок: искала ключ, рылась в коробке, складывала другой ключ из кусков металла и в конце концов пришла в отчаяние, потеряв способность действовать. Получается, что само действие привязало ее, парализовало ее психику. Во втором сновидении женщина видит себя психически нездоровой и святой. Ее друзья ведут себя по-дружески, и один вежливо и настойчиво помогает ей встать на колени; на этот раз она соглашается более охотно, и, встав на колени, она остается в этом положении, ибо уже вступила — перешла черту, может быть, получила доступ к инициации.
В первом сне были части ключа, но не было замочной скважины; во втором была замочная скважина, но не было ключа. Во втором сновидении женщина, подчиняясь унижению и опасности, фактически сама становится ключом, глядя сквозь замочную скважину, и такой поворот ключа может открыть ей новую перспективу. У нее нет никаких проблем в связи с тем, что делать, ее «деятельность» — в ее сущности. Оказавшись в надлежащем положении, она становится ключевой фигурой прорицательницы, открывшей сокровища и обладающей ими. Вызывает благоговение не ее деятельность, а ее бытие, приносящее сообществу избавление.
Для нашей цели более важно воздействие сновидений, чем их интерпретация. Получается, что психический центр тяжести этой женщины опускался и опустился до самой земли. Фактически она опустилась достаточно глубоко, чтобы достичь трепетного состояния психики ниже уровня вины, где не существует никакого наказания. Это было ее первое «безумное», извращенное представление, ее способ приближения к таинству. В первый раз сновидица смогла в своем мазохизме увидеть цель. Сновидения дали возможность изобразить этот парадокс — унижение вместе с посвящением — как состояние бытия или способ осознания. Для нее мазохизм был способом проникновения в ее помешательство, а посредством него — к «сокровищам». Она совершила переход от ощущения тюремного заключения, где есть вина и наказание, — к религиозному храму, месту скрытого в глубине душевного богатства.
Вместе с тем этот неестественный способ познания и проникновения в тайну, это подглядывание в позе на коленях является преступным, подлым, нахальным, хотя выглядит как молитвенное коленопреклонение. Внушает подозрение даже ее способ познания. В своем первом сне с помощью внешних сил она чудесным образом оказалась в позе мазохистки и столь чудесным образом открыла для себя ее ценность во втором сне. Хотя мы можем считать второй сон дополнением к первому, было бы неправильно полагать, что они дают картину какого-то простого прогрессивного развития. Через эти сновидения женщина признает, что цель и средства нельзя отделять друг от друга. Таково искупление в процессе ужасного унижения, а не просто вопреки ему или после него. Открытие сокровищ не изменяет и не смягчает нечистоплотного, несвободного, унизительного средства получить к ним доступ; это осознание является частью сокровищ. Для мазохизма существенно ощущение парадокса. Эта женщина покорна своему мазохизму и одновременно очарована им; она ощущает и нестерпимую боль, и обладание несметным богатством.
Иногда люди, чтобы избежать унижения, заходят страшно далеко. Фантазии мученика необходимо соприкоснуться с паранойей, чтобы, с одной стороны, сохранить свою живость, а с другой — постоянство. Без стимулирующего воздействия паранойяльной фантазии мученик начинает испытывать депрессию, которая кажется ему странной. Эта депрессия может свидетельствовать о потребности быть подавленным внутри, а не искать преследователей вовне. Но обычная реакция — возвращение в состояние паранойи как бегство от нежелательного унизительного осознания. Для мученика преимущество паранойяльного ощущения нападения заключается в том, что оно облегчает или ослабляет его депрессию, если не исключает ее вообще.
Избегание, как и отрицание, — один их классических защитных механизмов, открытых психоанализом. Когда дело доходит до унижения, мученики его избегают, тогда как мазохисты и глупцы к нему стремятся или, по крайней мере, не спасаются от него бегством. В таком «дурацком» состоянии «нормальный» инстинкт должен просто исчезнуть и исчезает, и о таком состоянии мазохизма невозможно сказать: то ли человек очень тверд, то ли он просто упрям.
Будучи в этом совершенно негероическом состоянии, мазохист вынужден склониться перед богами. Он оказывается в плену болезненного осознания своей неполноценности и страдает от внутреннего, часто внешне незаметного унижения своей человечности. Мазохист близок к почти религиозному и, как правило, бессознательному убеждению, что ему нечего терять. Симона Вейль утверждала, что человек волей обстоятельств всегда может лишиться того, чем он гордится. Мазохист знает об этом и колеблется между двумя этими крайностями. Поэтому гордыня — это ложь, а унижение включает в себя осознание этой лжи. Если мазохист не соблазнится войти в «аутоэротический штопор» или окажется в сияющем облачении мученика, он может достичь состояния истинного смирения.
Осознание того, что гордыня — ложь, приводит нас близко к ощущению рая и вместе с тем изгоняет из рая, ибо это момент невыразимой близости к Богу и безмерной удаленности от него. Адам и Ева были близки к Богу не просто потому, что первыми совершили грехопадение, а потому, что они его совершили. Стремясь достичь этой близости или сохранить ее, мазохисты совершают один грех за другим, а затем еще один. Изгнанные из райского сада, они попадают на небеса, погружаясь в ад. Для них это блаженство во время избиения.