Чтение онлайн

– Смотри и запоминай, как это делается, – велел он.

Не давая озадаченному Байхину опомниться, Хэсситай быстро протер его лицо жидкостью из склянки, потом набрал кончиками пальцев краску из коробочки и принялся растирать ее легкими энергичными движениями.

– Я что, уличная девка, чтобы краситься? – проворчал Байхин, когда Хэсситай нанес ему на скулы румяна.

– Что ты сказал? – опасным тихим голосом поинтересовался Хэсситай. – А ну-ка повтори.

– Но, мастер, – губы Байхина дрогнули, голос сорвался, – ты ведь сам лицо не красишь. Зачем же…

– А затем, что ты столько лет на свете не живешь, сколько я на площадях провел! – рявкнул Хэсситай. – Вот когда отработаешь с мое, опыта поднаберешься, тогда и выступай хоть с голым лицом, хоть с голым задом! А сейчас я тебя с голым лицом не выпущу, так и знай! У тебя такая рожа, что ее не на площади в пору выставлять, а на вывеске похоронных дел мастера! С подписью: “Нашими усилиями ваши покойники выглядят совсем как живые”. Умничать вздумал! Будешь краситься?

– Да, – виновато прошептал Байхин. – Прости.

Хэсситай сердито хмыкнул и обмакнул кисть в краску.

– Притом же я буду стоять всего-навсего на помосте, – произнес он уже почти спокойно, – а ты на канате. Тебя снизу видно плоховато. Не заставляй зрителей напрягать зрение, чтобы рассмотреть твое лицо, – иначе на него они и будут пялиться. А смотреть должны на твои руки. – С этими словами Хэсситай обвел глаза Байхина вдоль ресниц четкой темно-синей чертой. – Понял?

– Да, – чуть слышно выговорил Байхин.

Путь до городской площади – три с половиной улицы и ветхий, пропахший плохо отстиранным бельем переулок – показался Байхину нескончаемым. Он шел, не разбирая дороги, не глядя ни под ноги, ни по сторонам, ни даже перед собой; взгляд его неприкаянно болтался туда-сюда, как развязавшийся ремешок сандалий. Стыд согнал всякое подобие румянца со щек, и оттого наложенные на скулы румяна заполыхали особенно ярко. Нарисованное лицо словно бы плыло по воздуху само по себе, отделившись от Байхина, подставляя солнечным лучам то висок, то улыбку, – а из-под него явственно проступала свинцово-бледная маска, размалеванная стыдом… и где-то под ней таилось еще одно лицо, подлинное, незримое.

Байхину казалось, что он сейчас умрет от стыда. Умрет или сойдет с ума. О да, конечно, у киэн раскрашивать себе лица в обычае. Он и сам не раз видел киэн с лицом, покрытым гримом куда более густо, чем его собственное. И не находил в том ничего постыдного или неестественного. Но сам-то он еще не киэн… хотя уже и не воин, конечно… он… кто он такой? Ему чудилось, что он смотрит на себя со стороны: долговязый юнец, размалеванный, как шлюха в борделе, неизвестно зачем и почему. Вот если бы он неким волшебством сразу перенесся из “Свиного подворья” да прямо на площадь – там он мог бы перестать стыдиться, там он был бы при деле, и краска на его щеках перестала бы быть краской и сделалась бы одним из орудий его ремесла, как потертые деревянные шарики, как канат, как одолженная у Хэсситая головная повязка с изображением разноцветных мячиков и колец. Но здесь, на улице, посреди толпы… Байхин не видел, что никакой толпы по раннему времени и не было: нельзя же, в самом деле, называть толпой пару-тройку прохожих, озабоченных своими делами куда больше, нежели физиономией встречного подмастерья киэн. Байхин и вообще почти ничего не видел: стыд укрыл от него действительность знойным звенящим маревом… и очень жаль, что не видел. Возможно, взгляды прохожих привели бы его в чувство, ибо ничего особенного в них не было – даже удивления.

Когда под негнущимися ногами Байхина заскрипели деревянные ступеньки помоста, марево схлынуло. Свет ударил в глаза, звуки хлынули в уши, разлетелись на сотни голосов, шумов, писков и грохотов, дрогнули и слились окончательно в нестройное “а-а-а…”. Байхин даже зажмуриться не посмел. Он застыл посреди помоста в самой что ни на есть нелепой позе, ослепленный, оглушенный, неподвижный.

Хэсситай что есть силы огрел его промеж лопаток.

– Ч-что? – выдавил из себя Байхин, неудержимо моргая.

– Глотни, – велел Хэсситай и протянул ему флягу.

Байхин послушно глотнул, закашлялся и очнулся. Вода во фляге была прохладная, с освежающей кислинкой.

– Еще глоток, – скомандовал Хэсситай. – Вот теперь хватит. – Он отобрал у Байхина флягу и плотно завинтил ее. – Давай сюда канат.

Он снял канат с плеча остолбеневшего подмастерья, прошел к двум массивным шестам, торчавшим посреди помоста, и сноровисто закрепил на них канат – но не на высоте колена, как привык Байхин, а на высоте собственного роста.

– С ума сойти, – вырвалось у Байхина не то испуганно, не то восхищенно.

Хэсситай обернулся к нему.

– Это тот же самый канат, – с какой-то особой вескостью произнес Хэсситай. – Ты понял.

Байхин недоуменно кивнул.

– Ничего ты не понял, – процедил сквозь зубы Хэсситай и повторил настойчиво: – Это тот же самый канат. А теперь полезай. Да не по шесту, дурья башка.

Хэсситай приспустился на одно колено и протянул ладонь, огромную и твердую, как разделочная доска. Поначалу Байхин не понял – но Хэсситай повелительно скосил взгляд, и, повинуясь этому взгляду, Байхин подошел и ступил левой ногой на его ладонь, а с нее правой – на подставленное плечо.

– Медленно, – шептал Хэсситай, пока его тело выпрямлялось, вознося Байхина вверх. – Плавно. Без рывков, но отчетливо. Не мельтеши. Каждый шаг показывай четко. И-раз, и-и-два…

На счете “три” Байхин ступил на канат. На тот же самый канат, как ему только что напомнил Хэсситай… тот же самый? Как бы не так! Сердце Байхина трепыхнулось отчаянно, оборвалось и ухнуло вниз, вниз, в тошнотворно бесконечное падение, в бездонную пропасть, все быстрей и быстрей, – а на его месте под ребрами икало и захлебывалось что-то маленькое и бугристое. И сам Байхин едва не сорвался вослед за своим сердцем вниз с каната… пожалуй, он даже хотел бы сорваться и упасть, но не сумел: плечо Хэсситая почти касалось его босых ног, и падать было некуда. Словно во сне Байхин сделал шаг по канату… и еще шаг… и еще… и еще один.

Нечто отдаленно подобное Байхин испытывал лишь раз в жизни, когда совсем еще мальчонкой только-только начинал обучаться искусству верховой езды. Его толстенькая лошаденка, едва способная на вялую рысцу, испугалась вспорхнувшей из-под копыт перепелки, прянула в сторону и понеслась с небывалой для себя резвостью. Впоследствии Байхину доводилось скакать во весь опор на горячем коне – и все же никогда он не летел с такой непосильной для него быстротой, никогда тугой встречный воздух не стремился с такой силой выбросить его из седла и никогда ни прежде, ни потом злобно выпучившая камни земля не вставала перед ним на дыбы в откровенном желании со всего маху ударить его по лицу.

Но тогда смотреть на него было некому. А теперь… теперь все во сто крат хуже. Что бы там ни говорил Хэсситай, канат определенно не был тем же самым… не был тем же самым и Хэсситай. Его плечи находились вровень с канатом – но его ноги касались дощатого помоста… помоста, до которого так далеко падать… люди ведь не бывают такого роста, не могут быть – или все-таки могут? Он ростом от земли до неба, он совсем рядом – и одновременно там, внизу, в немыслимой дали, которая в такт шагам Байхина содрогается и колышется, и помост покачивается на ней, словно крохотная утлая лодочка.

– Шарики, – напомнил Хэсситай, и его негромкий голос вновь притянул небо к земле.

Байхин кинул один шарик, за ним другой, третий, четвертый. Шарики взлетали в воздух легко и уверенно. Для них это было делом привычным, давно знакомым, они не стыдились и не боялись. Они кружили знакомыми путями – а Байхин шел, держась за них, хватаясь то за один, то за другой, хватаясь и снова отпуская.

Когда Байхин трижды прошел канат из конца в конец, Хэсситай сделал несколько шагов и сел, скрестив ноги, прямо на помост. Он сидел совершенно неподвижно – и все же приковывал к себе взгляды. Он сидел как бы посреди незримой картины, очерченной, словно рамкой, двумя шестами и канатом. По верхнему краю этой странной рамки разгуливал жонглер, но сама картина оставалась недвижимой – и оттого еще более значимой. На нее просто необходимо было взглянуть… нельзя было не взглянуть.