Чтение онлайн

— О-о, тогда ясно. Ихней водяной породе горючего и в самом деле не нужно. Как зовут-то?

— Белуша. У рутенских ба-фархов три вида: афалины, косатки и белухи. Вот отсюда. Знааешь?

— Грешу немного по малолетству чтением зоологических книжек. Оттого сейчас и кручу коровам хвосты.

Со стороны казалось, что оба немного спятили. Однако беседа двух дебилов означала всего-навсего то, что трактор послушника или, пожалуй, монашка работает на техническом спирте с подсадками, а мотоцикл его коллеги — на новейших солнечных батареях. И что та из двухколесных животин, которая происходит от сухопутного предмета, заведомо тяжелее на ходу, чем биомеханический дельфиноид.

— А мой безымянным ходит — то есть катается. Водяру потребляет и от ухи по временам бывает не против. Но воздуха не портит. Так ты вот чего: давай ко мне чалься. Я тебя поближе к столбовой дороге подтяну. Канат имеется?

Сей предмет тоже носил на себе явный след элитарности: скондийский шелк был скручен вместе с паутиной, которую готийцы изловчились добывать от ручных птицеедов. Послушник набросил петлю каната на крюк, мотор снова затарахтел, и тройная сцепка двинулась прочь, разбрызгивая влажную землю.

— Богато живешь, — кинул послушник через плечо. — Аристократ?

— Угм. Отчасти.

— Чисто по отцовской линии, наверно?

— Угм, — снова пробурчал байкер с чуть меньшим азартом.

Последнее междометие заглушили дребезг тракторного тела, в котором внезапно заглохла жизнь, и нечто, весьма похожее на краткую ругань. Водитель спрыгнул с седла, подошел к товарищу по несчастью:

— Надорвалась колымага. Бывает с ней. Ничего, охолонет и пойдет, а мы сейчас и на руках дотянем. Ты, дева, подожди, пока веревка натянется, и толкай своего под ж… хм, нижний бюст, а я направлять стану.

Завел хилое плечико под раму переднего стекла, раскачал корпус, поднатужился — и импровизированный поезд медленно двинулся к назначенной точке.

— Вот теперь никакие скоты нам не страшны. К самой дороге они не лезут, обучены.

— Сила в тебе, однако. Ба-инхсан?

— Поганая капля.

Оба спешились и почти рухнули рядом на обочину.

— А ты храбрый чел. Одному и близко от монастырских стен страховито — там же внутри бабы одни.

— У меня защитник имеется.

Байкер неторопливо переплетал косу. Дошел до самого конца и показал украшение: изящный кинжальчик в ножнах, с ремешками, которые вплетались в волосы. Затейливая гарда была выполнена в виде хулиганской мальчишеской рожицы с волосами, поднятыми кверху.

— Ух ты какой. Настоящий? Покажи.

Байкер вынул клинок. Это была так называемая вороненая сталь — с игрой всех оттенков серого. По обеим граням вились черные змеи, чьи головки соприкасались с шевелюрой мальчика и как бы вплетались в нее.

— Экстра-класс. Ты его зовешь как-нибудь?

— Бьёрном, — ответил байкер. — Или Бьярни. Полное имя Бьёрнстерн. Ужас, правда?

— Ужас как жарко сегодня. Не хотите ли, монсьёр, молочка? Прямо со свинофермы.

— Разве свинское молоко пьют?

— Нет, конечно. Поросяток им выпаиваем от другой мамаши. Чуть не съела, видишь ли. Это вон тот бидон, поменьше. Самих деток от греха подальше одна из сестер нянчит — жуть какие элитные. А прочее молоко от нормальных коров, что кстати рядом паслись.

— Знаешь, а давай. Тебя как зовут?

— Зигрид. Коротко — Зигги. Вестфольд. А тебя?

— Кьяртан. Тоже, знаешь, оттуда родом. Ну, наливай на брудершафт, земеля.

Оба черпнули прямо из открытого бидона, отсалютовали посудой. Байкер опрокинул в себя кружку и стал хватать молоко жадными глотками, двигая кадыком.

— Кьяртан ведь… мужское имя, — внезапно говорит Зигги. — И клиночек у тебя боевой. Такие своей кровью полагается оживлять. Коса тоже военная…

— А как же еще… Ой.

Кьяртан повернулся к собеседнику и оглядел того заново — от неряшливой стрижки до задубевших пяток.

— Ты ведь тоже не он. Зигрид, а не Зигфрид или Сигурд. Девчонка.

— Ну. Открыл Рутению через фортку — туман густой наполз.

— То-то про женщин распиналась. Какой клостер-то?

— Босоногих клариссинок. Знаменитый. Новейшего помола. То есть набора.

— Знаю. Целых четыре обета: послушание, бедность, стойкость и целомудрие. И как ты с ними обходишься?

— С первыми тремя — просто. Слушалась еще предков, хотя они были жуть какие. Маманя — ну она только что дома почти не появлялась. Золотошвейка священных покровов. Ценный и незаменимый кадр. А папаня, он у нас вначале классный столяр, а позже золотарь был — как бухнёт, так сразу за мной вдогонку. Лет с пяти отодрать хотел. Одно было спасение — встречной монашке в юбку ткнуться. Монашки меня и забрали, в конце-то концов, когда до обеих сторон, наконец, дошло… Бедность — а я просто ничего, кроме нее, не знаю. Уютная вещь: ничего лишнего под ногами не путается. Стойкость — это в испытаниях. Даже весело, когда дождь со снегом или гром гремит, а ты стадо в коровник загоняешь или там строптивую кобылу заезжаешь под самое мать аббатису. Но вот с целомудрием у меня вышел прокол.

— Понятно.

— Ничего тебе не понятно. И с чего я так при дворянине язык распустила? Молочко, видать, от бешеной коровки было… В общем, ладно. Видишь, постриглась я уже. Не зря ты обознался: послушниц едва не понуждают с долгим волосом ходить, чтобы могли назад в мир легко вернуться. Я ведь к тому же от обоих конверсов родилась, прикинь? В монашки легко отпустят, а на волю выкупайся за себя и за того родителя, что драгметалл только в выгребной яме и видит. Мать-то у меня самостоятельная и свободная уже. А потом один заезжий парень меня шибко поманил.

— И — того?

— Не «того», а «итого». Уломал расстричься, женюсь, говорит, и выкуп заплачу. На черта я ему сдалась? Пари держал? В общем, кинулась в ноги аббатисе, а она говорит: «Путь нарушится по вине твоей, и не один твой, но общий. Сначала епитимью выдержишь, потом в изначальное состояние вернешься, а если твой совратитель и тогда от тебя не откажется — женитесь».

— А он что?

— Ясен пень. Как узнал, что за мой проступок выкупа не положено и он сам через меня конверсом станет, вмиг слинял. Я еще как следует после порки не отлежалась.

— Ох. Это епитимья такая была? И сильно тебе врезали?

— Да нет. Больше для порядка. Сестры не хотели, чтобы шрамы остались, уж коли я в невесты подалась. Вот целительная мазь — она была шибко едучая.

— Конверс… Это еще что? Погоди.

Кьяртан засучил рукав ее ряски.

Серебряный браслет с выпуклым гербом и небрежно процарапанными словами «Зигрид Робашик» плотно сжимал правую руку девушки.

— Оно и есть, — кивнула Зигрид. — Пометили. Запаян намертво тем же металлом, да еще отполировали поверху. Говорят, в одной рутенской стране так жен метят, только кандалы стеклянные. Вдова их не снимает, а бьёт — вместе со своей жизнью.