Чтение онлайн

Оба какое-то время молчали. Затем Томас, нервно сглотнув, прочистил горло:

— С сожалением узнал о твоей потере. Оливер был хорошим человеком.

— Да… Да, был. — Печаль в ее голосе звучала вполне искренне. — Он был ко мне добр до последнего дня. Изменило его только твое присутствие. С этим ничего нельзя было поделать. Я так и не сумела дать ему того, чего он во мне искал. Того, чем всегда располагал ты. — Она склонилась и осторожно приложила руку к его щеке. Рука гладкая, прохладная; Томас прикрыл глаза, вдыхая исходящее от нее легкое благоухание.

— Я была ему не лучшей женой. — Мария посмотрела в направлении, куда ушел Ричард. — А Оливер мог бы позволять мне быть лучшей матерью моему… нашему сыну. Он знает правду, но не может простить мне мои прошлые неблаговидные поступки.

Томас сухо рассмеялся, и Мария повернулась с озабоченной нахмуренностью:

— Что?

— Каких же дров мы все-таки наломали. Каких завалов понаделали. Ты, я, Оливер, Ричард… Прошлого не избежать. Во всяком случае, нам. И ла Валетту с Сулейманом. Мы все узники своей истории, Мария.

— Только если сами решили ими быть. — Она подалась ближе и приникла губами к его лбу. — Есть время, чтобы все изменить.

По форту грянул пушечный выстрел, да так, что в некоторых местах треснула и отслоилась штукатурка.

— Только не тем, кто увяз в этой буче.

— Им, может, и нет. А нам — да. У нас и у Ричарда по-прежнему есть шанс все возобновить; восстановить то, что было прервано, сломано. Я бы поступила именно так. И вновь заключила тебя в свои объятия, любимый мой.

— Заключила? Даже таким? — с горькой усмешкой спросил Томас, поворачивая к ней сине-багровые шрамы на лице и плешивой голове. А еще откинул простыню, чтобы показать свой левый бок.

Спокойствие Марии не поколебалось ни на йоту.

— Думаешь, я этого не видела? Это ведь я меняла тебе повязки и промывала раны. Присматривала за твоими самыми простыми надобностями. Я знаю твое тело намного ближе и сокровеннее, чем когда-либо твоя мать. Я горевала по твоим страданиям еще тогда, когда ухаживала за тобой, и каждую ночь молилась, чтобы ты остался жив. И Бог, в бесконечной милости своей, внял моим молитвам.

Слова Марии вызвали в сердце холод.

— Если то, что нам довелось пережить, — это воля Божья, то что Бог вообще смыслит в милосердии? Нет уж, Мария, с ним я расстался. Единственно, кто для меня что-то значит, это ты, Ричард и люди, на чьей стороне я сражаюсь. Точнее сказать, сражался, — мрачно усмехнулся он. — Поскольку солдат из меня теперь, как видно, никакой.

— У тебя нет веры? — строго поглядела Мария.

— В Бога? Нет. А до недавних пор, по большому счету, и в людей. Тем не менее за последние месяцы я повидал в них много и высокого, и низменного. Жаль лишь, что для того, чтобы разглядеть всю доблесть и пакостность людскую, требуется жестокая бойня. И из-за чего? Из-за какой-то там веры…

— Тогда это бич Божий, — с жаром воскликнула Мария. — Испытание нашей прочности, решимости. Значит, Господь по-прежнему от тебя не отступается.

Томас взял ее за руку, заглянул в глаза.

— Мария… Я — это то, что ты видишь перед собою, не более. И я не хочу быть тебе обузой. Я люблю тебя и любил всегда. Но я теперь не тот молодой рыцарь, которого ты когда-то знала. Хотя ты в моих глазах все та же Мария, и нет для меня желания большего, чем быть подле тебя до конца моих дней. Но я не хотел бы пролезть в твою жизнь ценой какого-либо страдания с твоей стороны — из-за моего тела, характера или убеждений. Я хочу, чтобы ты об этом подумала, прежде чем все-таки решиться стать моей женой. Если это, разумеется, входит в твои намерения.

— Еще как входит, любовь моя.

Томас кончиками пальцев коснулся ее губ.

— Тихо, тихо. Не надо давать ответа раньше, чем ты как следует все взвесишь. И я устал, очень. Ты, пожалуй, иди. Поговорим снова, когда я отдохну, а ты поразмыслишь.

Мария хотела что-то сказать, но не стала. Кивнув, она бережно приложилась губами к язвинам его обожженной щеки и поднялась.

— До завтра.

— Ладно, — коротко ответил он.

Палату Мария покинула с кроткой улыбкой, задумчиво прижав к щеке два пальца. Вскоре истаял шорох ее сандалий, а Томас, откинувшись на валик, с тяжелым сердцем вперился в потолок. Пока Мария досконально не осознает того, что с ним стало, приступать к решающему разговору не стоит. Принимать ее как жену, в то время как сама она может втайне сожалеть о своем скоропалительном, основанном на великодушии или, хуже того, жалости поступке — нет участи печальнее.

— Я вижу, ваши визитеры отбыли.

Томас открыл глаза. Перед ним стоял Христофор, с улыбкой держа перед собой небольшой деревянный поднос с миской, кружкой, ложкой и черствым ломтем хлеба.

— Как я и обещал: трапеза. Вы можете сесть сами или вам помочь?

— Сам справлюсь. — Томас, щерясь от усилия, завозился на кровати, пока наконец не привалился спиной к стене. Поднос монах уместил рядом на табурете; аромат похлебки, надо сказать, возбуждал живейший аппетит. Пока Томас приноравливался к ложке, монах поглядывал в окно.

— А на севере, глядите-ка, тучи. К дождю, должно быть. А то и к грозе со штормом. Как-никак, конец сезона не за горами. Дай-то Бог продержаться до наступления осени.

Следующие два дня Мария приходила каждое утро, а на третий день Томас почувствовал себя окрепшим настолько, что решился выбраться на стены Сент-Анджело. Воздух был тих, а потому флаги и штандарты обеих сторон как будто поникли. Над островом недвижно висели сизые тучи — знак резкой перемены в погоде, знаменующий конец лета. Вражеская артиллерия лупила в основном по остаткам городских укреплений, так что по стенам форта можно было прогуливаться в безопасности — во всяком случае, пока. Разговора, что произошел у них в тот первый день после прихода Томаса в себя, Мария не упоминала, что и к лучшему: оба могли теперь не спеша, словно бы заново, вновь сблизиться друг с другом. Заминки возникали лишь тогда, когда кто-нибудь из них, Мария или Томас, невзначай заговаривал о будущем.

Прошлый раз, когда он со стен форта озирал панораму бухты и ее окрестности, оба полуострова, Сенглеа и Биргу, осадой были в основном не тронуты. Теперь же взгляду представала апокалиптическая картина смерти и разрушения. Внешние укрепления Сент-Мишеля и Биргу были буквально разутюжены, а стены представляли собой не более чем завалы мусора между издолбленными бастионами. В самом Биргу не было практически ни одного здания, которое не порушили бы ядра, полностью или частично. Мачты и снасти торчали из моря там, где ла Валетт, препятствуя высадке турок на Сенглеа, приказал затопить корабли. И хотя со времени неудачного османского штурма минул месяц, канал между двумя островами, которые удерживали защитники, был по-прежнему захламлен остатками разбитых галер, а улицы Биргу с дуновением жаркого морского бриза вмиг заполнялись несносной трупной вонью от сотен разбухших обесцвеченных трупов.

Турецкие батареи стояли на всех высотах и продолжали неуклонный обстрел защитников, утюжа все, что оставалось от внешних укреплений, а временами постреливая и по городу: дескать, вот вам, городские крысы, сидите, бойтесь — скоро и до вас очередь дойдет. Разумеется, это сказывалось на моральном состоянии.

Пейзаж между стенами и турецкими траншеями был изрешечен ядрами и обуглен зажигательными смесями, которые запускались с обеих сторон. Присущий войнам своеобразный этикет, и тот был позабыт: стоило какой-либо из сторон обнаружить похоронные отряды неприятеля, занятые уборкой трупов, как по ним тотчас открывался огонь. В результате у стен Биргу скопились тысячи неубранных тел и разрозненных останков — обильная кормежка для чаек и падальщиков.