Чтение онлайн

— Постоим, матушка-княгиня, — ответили большинство курских ближних, бывших с княгиней. И только торговый гость Улеб, рябоватый прижимистый муж, невесть как затесавшийся в окружение княгини, засомневался:

— Без князя-то как постоять?.. Зело сумнительно…

— А у нас князь есть, — тут же одернула трусоватого Улеба княгиня с гримасой презрения и негодования, сменившей вдруг ее прежнюю скорбь по князю Всеволоду и его дружине.

— И кто же такой? — Задрал Улеб клин козлиной бородки и прищурил глаз с подначкой. — Не сынок ли, случаем?.. Ась?..

— Да, сынок, — подтвердила княгиня с достоинством и с уверенностью в правоте своего слова. — Наш старшенький, Святослав Ольгович. Чем не князь? Десятый годок пошел. Настоящий князь!

— А-а-а, — потянул разочарованно и с язвинкой Улеб, но договорить ему не дали.

— Ты, Улеб, жуй молча хлеб и не суй свой нос, который на троих рос да одному достался, в дела ратные, — вмешался Яровит, посчитав нужным поддержать княгиню в столь тягостный момент. — Запомни и таким же маловерам передай: у нас есть и князь… пусть и отрок пока. Есть и княгиня, Ольга Глебовна, что не менее важно. Есть и мужи, ратному делу обученные — сумеют и за град постоять, и народ в час трудный поддержать. А ты, как вижу, только в торговом деле хват, а как до брани — так и духом слабоват: не видя ворога уже медвежьей болезнью захворал и порты обмарал, — под одобрительный гомон курских мужей, продолжил он укорять Улеба. — Поэтому помолчи, пока тебя не пришибли как труса и вредителя нашему делу. Вот такой мой тебе сказ. А теперь вали-ка отсель с глаз. Да побыстрей! Не то точно зашибу, жук тя лягни, божья коровка забодай, как любил говорить наш воевода Любомир. Вали отсель…

«А еще так говаривал супруг мой любезный», — загорюнилась до сердечной рези княгиня, услышав любимую присказку Всеволода, но виду не подала. Не престало княгине на людях горе свое выказывать, тем паче в час опасности, тем паче княгине, названной в честь Ольги Святой, которая смогла отомстить убийцам мужа. И она, княгиня курская и трубчевская, Ольга Глебовна, как и ее далекая прабабка, сумеет постоять и за себя, и за детей своих малых, и за народ, судьбой ей врученный. А по возможности должна еще и за супруга ворогу отомстить.

Меж тем, боянские гридни, не мешкая, вскочили на приуставших коней и легкой рысью направились в обратный путь — оберегать крепостицы от ворога. Раненого воеводу Любомира отнесли в его подворье, куда поспешили несколько старух, ведающих в хворях и травах от них, а также рудамет и костоправ Якимша, белый, как лунь, дед во сто лет, сгорбленный чуть ли не до земли, но жилистый да живучий, и настоятель храма Николы Угодника, отец Никонор. Надо было, во что бы то ни стало, хоть заговорами, хоть травами, хоть молитвами поднять «на ноги» воеводу. Град в свете надвигающейся опасности требовал умелого и опытного ратоборца, да и расспросить его о походе и печальной судьбе князей и северского воинства не терпелось.

«Пока воеводу отварами пользуют, пока же ворога не видать, и пути свободны, нужно послать вестников в Рыльск и Путивль, — решила Ольга Глебовна, отголосив уединенно по несчастному мужу и воинству русскому, облегчив слезами душу свою и осушив затем очи, так как слезами горю не поможешь, — чтобы поведать о судьбе князей их, чтобы предупредить о беде надвигающейся».

И послала. Но не мужей-воинов в доспехах бранных, а кротких иноков в черных рясах из храма Николая Угодника, Ефрема и Поликарпа, бывших смердов-оратаев, но волею Небес оставивших соху и взявших монашеский посох. Однако еще не забывших, с какого боку на коня садиться, и что лошадь все-таки впереди телеги бывает, а не телега впереди лошади. Потому и выбрала их, и послала на комонях, помыслив, что так они скорее доберутся, а если и будут переняты половецкими передовыми разъездами, то те «слуг божьих» вряд ли тронут — многие в сторону христианства посматривают. Самое большее, что сделают — это коней отберут. Но у иноков на такой случай и ноги свои имеются…

— Не струсите? — спросила, отправляя к княгиням-подругам. — Дело-то серьезное… опасное.

— Не струсим, — заверили иноки, подтвердив слова крестным знаменем и потрогав затем посошки, изготовленные из поросли бука, крепкие и увесистые, более похожие на боевые палицы, только без шипов. Таким посошком, ежели кого попотчевать, то мало не покажется. — Бог поможет, не даст в обиду. Да и посошком, коли зверь какой либо дурной человек, отмахнемся… — молвили смиренные иноки, потупив взоры. — Доберемся, матушка, не сумлевайся — все как есть княгиням светлым обскажем.

— Тогда с Богом!

Отправляя нарочных, Ольга Глебовна не знала, что и в Рыльске, и в Путивле, и в далеком Новгороде-Северском уже ведали о падении северских стягов на Каяле-реке. Как ни плотно окружали многочисленные враги изнемогших в непрерывных трехдневных боях северских ратников, но двумстам из них все же удалось вырваться из вражеского кольца и добраться на измученных конях до родного Посемья и Подесенья. Они-то и рассказать княгиням Агафье Ростиславовне Рыльской и Ефросинии Ярославне Северской, бывшей с детьми в Путивле, о страшной беде. Только курские дружинники, бившиеся во главе со своим князем до последнего дыхания и почти до единого павшие в Поле Половецком, не смогли вернуться в град Курск. Это они своей храбростью, своей жертвенностью, своей верностью воинской чести и способствовали воям из других дружин в их спасении, оттянув на себя все половецкие силы…

Никто курчанам специально не говорил, что курская дружина пала в Поле Половецком, но горестная весть, словно вода сквозь песок, просочилась мгновенно. Недаром бается, что «хорошая весть, как улита ползет, а дурная — на крыльях летит». Взвыть бы граду бабьим воем, огласить бы окрестности тоской-печалью, густо замешанной на соленых слезах, да не время. Надо думать, как град свой уберечь от ворога лютого, от ворога жестокого, как самим спастись. Потому ограничился он лишь приглушенными всхлипываниями да рыданиями самых несдержанных в пазухи друг друга. А еще суровыми взорами мужей да утешительными словами священников по церквам.

Половцы под Курском появились жарким июньским полуднем. Шли со стороны Ольгова к Прикурью, переправившись через Семь где-то в верхнем течении реки. Было их, как определил посадник Яровит, тысяч так пять-шесть, не менее…

— Однако, не всей силой тяжкой, — сделал он вывод.

— Видно, разделились, поганые, — высказала догадку княгиня, находясь вместе с посадником и начавшим выздоравливать воеводой Любомиром на Угловой башне детинца, с которой обозревалась Прикурская сторона. — Решили растянуть свои сети, не ожидая отпора, как можно шире, чтобы одним махом всех побивахом… Только Бог-то с нами. Не даст в обиду.

От чуть оклемавшегося Любомира она уже знала и о чудном знамении — затмении солнца первого мая над дружиной Игоря, и о первой победе северского воинства на реке Сюурлюй — Комариной. Знала и о том, что молодые князья Святослав Ольгович и Владимир Игоревич, увлекшись погоней за побитыми половцами, загнали своих коней.

«А потому все остальные вынуждены были не отступить назад, а остаться во враждебной Степи до утра, — пояснил Любомир с горечью причину задержки в Поле Половецком. — И к Тмутаракани не пробиться — появление в Поле северских дружин уже не являлось тайной для степняков», — печалился он.

Знала она и о том, что три дня без сна и отдыха, томимые жаждой и зноем, северские дружины отбивались от многочисленных половецких орд, пытаясь уйти за Шеломянь. Но не смогли оторваться от ворога, увязнув в болотистых берегах Каялы-реки.

Знала и о том, как черниговские ковуи, мысля только о собственном спасении, предали их, сократив наполовину силу северских князей и оголив тылы.

«Князь Игорь попытался возвернуть их, усовестить, но только сам оказался отрезан от нашего воинства и попал в полон, — кручинился курский воевода. — Затем пали стяги путивлян и рылян. И только курские гридни со своим князем продолжали ратоборствовать… Но их с каждым часом становилось все меньше и меньше, ибо половецкие стрелы сыпались бесконечным железным дождем. И были ненасытны в поисках жертв…»