Чтение онлайн

— А кем мыслишь себя, княже, при таком невиданном досель кросне? — осмелился спросить сотник Всеволода. — Думаю, все же не ткачом…

— Если не ткачом простым, то мастером этого дела, раз Бог не дал быть князем свободным, — отшутился с легкой самоиронией Всеволод Святославич, вполне обжившийся в стане Романа Каича, благосклонно относившегося к своему именитому пленнику. — Или ты, сотник, против?..

Вопрос был щекотлив ответом. Но Ярмил не сплоховал:

— А как тебе, княже, заблагорассудится… для меня же ты всегда и везде — светлый князь русский!

— Смотрю, сотник, — улыбнулся, разглаживая доброй улыбкой морщины на челе, курский князь, — ты уж поднаторел в делах посольских, настоящим дипломатом становишься, как говорят латиняне.

Сотник Ярмил по простоте своей душевной не знал, что такое дипломат, слишком мудрено высказался князь: то ли хула в этом слове, то ли хвала, а потому оказался в растерянности, не ведая, как отвечать. Однако Всеволод Святославич, заметив заминку, поспешил успокоить своего «челнока»:

— В слове «дипломат» нет ничего зазорного для слуха и духа русского. Так у латинян самых разумных посланцев королей да князей величают, так что, сотник, не журись. А думай, как ладнее свою службу исполнить, да как друзей в половцах завести…

— Да на кой ляд нам друзья среди язычников? — уставился недоуменно на князя Ярмил. — Без них жили и дальше проживем.

— А на тот, — построжал ликом на недогадливость подручного князь, — чтобы порученное тебе дело сладить ладнее да быстрее. Чтобы меньше было препон всяких да противностей, на которые половцы большие мастера. С волками, сотник, жить — по волчьи выть! Так-то!..

— Прости, княже, — повинился Ярмил, до которого, наконец, дошла суть сказанного. — Не уловил. Видать, далеко мне еще до настоящего посла…

— …Дипломата, — подсказал Всеволод, видя заминку не столь понаторевшего в знании чужих слов собеседника.

— …Да, до настоящего дипломата, — принял подсказку сотник.

— То-то же, — попенял беззлобно Всеволод Святославич. — Впрочем, слово не о том… а о том, что нам не только необходимо связи дружбы заводить тут, но и дела делать.

— Это как? — Стал весь само внимание сотник Ярмил, даже бородку свою вверх задрал.

— А так, — поспешил с пояснением князь, — что надобно тебе, сотник, из Руси святых отцов сюда привести. Ведь монашку нашему, невесть как сюда попавшему, одному трудненько и с язычеством степным бороться и полонянам нашим помогать… Требуются люди куда более крепкие в вере и, главное, в толковании ее догм, чем монашек наш. Верно мыслю?

— Верно, — тут же согласился Ярмил. — Только, княже, как помнишь, я хоть и свободный ныне русич, но все же не волен сам по себе туда-сюда по Степи хаживать. Так можно и вдругоряд в полон угодить… А такого «счастья» что-то не хочется. Тогда уж лучше смерть!

— Можешь не печалиться, — усмехнулся Всеволод значительно. — Я и о том уже подумал. Пока ты хаживал с ханскими послами к княгине моей, я у Романа Каича грамотку для тебя исхлопотал. — Он порылся в складках своей епанчицы — недавнего подарка хана — и вытащил свиток пергамента. — Держи.

Сотник инстинктивно протянул десницу встречь князю — и в его длани оказался листок, испещренный непонятными значками, чем-то отдаленно напоминавшими глаголицу. Под письменами красовался треугольник с крестом в центре.

— Это пропуск тебе по всей Степи Половецкой с надписью по-половецки и личным знаком — тамгой — хана Романа. А вот эта грамотка, — Всеволод Святославич еще раз порылся в складках своей одежды и извлек на свет божий другой свиток, — уже от меня, чтобы не были задержки в земле Русской. С такими грамотками, сотник, сам черт тебе не страшен! И все теперь будет зависеть от твоей расторопности.

— Спасибо, княже, — смутился Ярмил, видя заботу князя, да так смутился, что очи, как снег по весне, влагой помимо воли его набрякли. — Да я в пыль расшибусь, но исполню все, что ты мне повелишь. Ей-ей, в пыль расшибусь…

— В пыль расшибаться не стоит, — грустно улыбнулся Всеволод, и в глазах его колыхнулось море тоски, — но дело же надо исполнять как можно точнее и быстрее.

— Спасибо, княже, — еще раз повторил растроганный до глубины души сотник. — Вовек не забуду милости твоей! Знай же, что вернее меня у тебя никогда не будет слуги.

— Отрадно слышать, сотник. Однако вернемся к делам насущным…

А время меж тем со дня пленения курского и трубчевского князя вслед за солнышком катилось вперед и вперед.

Красное лето сменилось осенью, буйство красок степного простора — серостью. Даже ковыль, набегающий из степи на стан как бесконечное, покрытое легкой зыбью море, не волновал своим подвижно-волнистым серебром. А горечь полыни, казалось, пропитала не только весь воздух, но и все окружающие предметы, всю живность. Небо из светло-лазоревого и высокого постепенно становилось темно-сизым, низким, давящим на земную твердь. А вскоре зачастившие дожди сменились первыми, еще робкими, белыми мухами.

Вежа хана Романа Каича с наступлением холодов откочевала подальше от порубежья с Русью, — половцы, наученные горьким опытом, очень опасались зимних нападений русских дружин. Полму и направили копыта коней своих поближе к синему морю, в земли бывшего Тмутараканского княжества. Тут было и потеплее и побезопаснее.

Впрочем, и здесь хан Роман соблюдал осторожность: опять выбрал место с двух сторон омываемое водами каких-то рек, что являлось доброй преградой для любого недруга и супротивника. Третья же сторона вновь была перегорожена арбами да телегами.

«Вот я и попал в Тмутаракань — безрадостно, с какой-то внутренней издевкой и даже злостью подтрунивал над собой князь Всеволод, расхаживая взад-вперед по утепленному шкурами зверей и войлоком шатру. — Правда, совсем не так, как в мыслях желалось».

Да, желалось-то по-иному…

Еще при брате старшем Олеге Святославиче, вспоминая наказ родителя своего, Святослава Ольговича, не раз помышляли они достичь града Тмутаракани. Да все как-то было не с руки: то распри с двоюродными братьями Всеволодовичами, то походы по воле Андрея Боголюбского.

Потом не стало Олега, и иные дела вышли на первый ряд, вновь оттеснив думки о походе в Тмутаракань на задворки памяти. И только несколько побед русского воинства над степными разбойниками в 1183 и 1184 годах по рождеству Христову вернуло и Игоря, и его, Всеволода, к мысли о Тмутаракани. Посчитали, что враг обескровлен настолько, что сопротивления до самой Тмутаракани не окажет.

Надеялись, что в Тмутаракани должны были помнить русских князей и открыть врата града при их появлении с дружинами. Ведь открывали же жители Тмутаракани врата не только перед Святославом Воителем, не только перед Святославом Ярославичем и его сыновьями, но и перед таким изгоями земли Русской как Ростислав Владимирович и его сын Володарь Ростиславич, как Давыд Игоревич. Причем последние были с малыми дружинами. Так почему же тмутараканцам не распахнуть врата перед дружинами северских князей, внуков Олега Святославича. Правда, прошло столько лет… Но что годы считать трудиться, ведь не кукушки же.