Чтение онлайн

– А что за типы крутятся около тех двух фрейлин? – Костя кивнул в сторону двух респектабельно одетых рыцарей, с глупым видом топтавшихся у стола хорошенькой фрейлины и ее подружки, которая, по его скудным сведениям, была наследницей крупного манора [103] на юге Германии. Пара тертых рубак из свиты императора начали пир на мужском конце стола, но после здравиц перешли к женской половине.

Пока придворный лекарь собирался со своими мыслями, у Кости крепло убеждение, что собеседник что-то недоговаривает.

Кинув взгляд в указанном «полочанином» направлении, Валиаджи ушел от ответа:

– Да, поменялись нравы, нет того благородства отношений, что было при дворе Карла Великого. Только в итальянских городах и осталась чувственность отношений и ухаживаний, которую мы утеряли, возможно безвозвратно, после этих варварских разграблений великого римского наследия.

Малышев хмыкнул, но делать замечания итальянцу о том, что тот находится при дворе потомков тех самых варваров, не стал.

Энцо разглагольствовал дальше, вздохами и полунамеками вынуждая собеседника участвовать в разговоре, задавая вопросы.

– Что ж это за навыки, которые мы утеряли, любезнейший? – Костя произнес вопрос в тот момент, когда медик, раздосадованный эпохой и нравами, со скорбным лицом разливал по кубкам перед собой и Малышевым красное итальянское вино из подвалов императора.

Вино было настолько хорошим, что Костя даже пропустил ответ мимо ушей, так что придворному лекарю пришлось повторять свои знания об этикете минувших времен. Он долго говорил о бывшем величии Рима и его граждан, образованности, которую их потомки утратили, о нравах.

– Вот в стародавние времена было принято при светлейших дворах, когда на пиру благородные дворяне прислуживали, ну, там вино подливали, выбирали кусочки понежней… – Лекарь спохватился, что увлекся подробностями, и вернулся к теме: – Так вот, благородные господа прислуживали при столе дам, которые были им близки и по сердцу… Ну, таким образом и честь дамам оказывали, и удовольствие получали. Вон те увальни, видимо, пробуют сделать что-то подобное. Но неудачно. Как это по-немецки? Как свинья в лавке ремесленника, делающего глиняные плошки?

– Свинья в посудной лавке? – нашелся Малышев.

– Си-си, точно. Кабаны, только пятаки бородой прикрыли, – конфиденциально захихикал на ухо фотографу лекарь. – Не то что вы, например.

Пока Костя пробовал понять, к чему клонит медик императора, тот продолжил:

– Вы, видно сразу, образованный молодой человек, на лютне играете, даже меня, старика, за душу берет. Ведь раньше как было? Каждый праздник при столе сюзерена или его супруги, дабы выказать свое почтение и вассальную верность, десятки именитых дворян толпились. Кто свиную ножку поднесет, кто кубок наполнит. – Энцо всмотрелся в задумчивое лицо собутыльника и добавил: – А сейчас? Только эти два кабана похрюкивают у своей барышни. А говорят, такой обычай снова входит в моду.

Малышев задумался.

– А что делать нужно? – Придворный жонглер наконец сформулировал свой вопрос придворному лекарю.

Тот пожал плечами:

– Ну, вино подливать, воду для омовения пальцев подносить, блюда новые. – Лекарь неопределенно махнул рукой. – Быть рядом для разных поручений.

От перспективы находиться рядом с предметом своего влечения Костю слегка зашатало. Все его попытки хотя бы приблизиться к прекрасной воспитаннице императрицы заканчивались провалом, а возможность обменяться фразой или хотя бы словом оставалась очень далекой. Он залпом выпил стоявший перед ним кубок с вином. В голове слегка зашумело, но мысли быстро обрели четкость и ясность.

– Говоришь, снова в моду входит обычай?

Энцо кивнул:

– Да уж. Все новое – это хорошо забытое старое.

Костя помямлил, налил себе для храбрости еще вина и спросил Валиаджи:

– А как думаете, почтенный мастер, смог бы я прислуживать за столом государыни или ее воспитанницы?

Энцо постарался не выдать предательской дрожи пальцев. С непроницаемым лицом он скривил губы, будто думает по сути вопроса, и согласно кивнул:

– Думаю, да. Вы подчеркнете, какую честь оказала вам императрица, пригласив ко двору. – Он уже утвердительно замотал головой: – Да. Думаю, можете. Вы не из дворян, но из тех земель, откуда и Адельгейда. Не из кметов, смердов или ремесленников. А торговцы – это практически рыцари, только в делах мирных [104] .

Малышев попробовал встать, но его придержал Валиаджи:

– Думаю, помощник из подручных виночерпия поможет вам разобраться, какие вина и яства надо подавать к столу. А то вы без опыта можете какой конфуз совершить.

Энцо кивнул в сторону ссутулившейся в углу фигуры, закутанной по самые уши в серую хламиду с длинными рукавами.

– Он в таких делах опытен, – добавил лекарь, видя, что жонглер начинает волноваться. – А я за вас при его и ее величествах похлопочу.

Костя, вперив взгляд в Иоланту, только кивнул.

Валиаджи поднялся, пожелал счастливого вечера и откланялся. Только очень наблюдательный человек мог заметить довольную улыбку в уголках его рта.

Когда Костя двинулся к столу императрицы, на него мало кто обратил внимание. Только Сомохов проводил удивленным взглядом выпрямившего спину фотографа, да Горовой, сидевший в обнимку с Конрадом Гопперхильдом, поднялся узнать, куда направляется товарищ. Услышав, что тот собирается прислуживать дамам, он только неопределенно хмыкнул. Но когда Малышев подошел к помосту, на котором были установлены столы германского государя с супругой и ближайшей свитой, то русич почувствовал, что в спину ему смотрят не только казак и археолог.

Подручный лекаря, взявшийся помочь Малышеву в деле постижения придворного этикета, держался чуть позади и вел себя незаметно. Лишь тихонько подсказывал, куда идти, что поднимать.

Обслуживали стол Адельгейды три служанки. Когда к помосту подошел заезжий «полочанин», они пришли в некоторое замешательство.

Костя на уже достаточно неплохом немецком попросил оказать ему честь, разрешив прислуживать при столе августейшей особы, государыни, которая приблизила его, простого купца, к свету дворцовой жизни. Императрица была несколько ошарашена такой просьбой.

Генрих находился уже в состоянии легкого опьянения, что не мешало ему участвовать одновременно в нескольких беседах за столом и постоянно поднимать кубки за здравие и в ответ на чьи-то пожелания. Он мельком окинул взглядом стоявшего перед помостом и склонившегося в поклоне Малышева и милостиво кивнул. Если жонглер желает прислуживать за столом – его право. Только пусть попробует при этом оказать непочтение тем, кому взялся прислуживать. Мигом загремит в казематы, на пару этажей ниже.

На разрешение мужа Адельгейда только вздохнула. Ее августейший супруг мог быть и более внимательным к тем, кто желает стать к ней поближе. Не иначе как права она в своих подозрениях. Верны слухи – не на охоту отправляется император, а в постель к молодой любовнице. Потому и не смотрит на нее Генрих. Даже, вон, жонглера за его дерзновенную просьбу не палачу отдал, а разрешил прислуживать. С другой стороны, просьба хоть и нестандартная, но попахивает чем-то оригинальным.