Чтение онлайн

Когда в прошлом году газеты разнесли весть о болезни графа, то для священнослужителей во всей силе встал вопрос: следует ли его, отпавшего от веры и Церкви, удостаивать христианского погребения и молитв? Последовали обращения к Синоду, и он в руководстве священнослужителям секретно дал и мог дать только один ответ: не следует, если умрет, не восстановив своего общения с Церковью. Никому тут никакой угрозы нет, и иного ответа быть не могло. И я не думаю, чтобы нашелся какой — нибудь, даже непорядочный священник, который бы решился совершить над графом христианское погребение, а если бы и совершил такое погребение над неверующим, то это было бы преступной профанацией обряда. Да и зачем творить насилие над мужем Вашим? Ведь, без сомнения, он сам не желает совершения над ним христианского погребения. Раз Вы, живой человек, хотите себя считать членом Церкви, и она действительно есть союз живых разумных существ во имя Бога Живаго, то уж падает само собой Ваше заявление, что Церковь для Вас есть понятие отвлеченное. И напрасно Вы упрекаете служителей Церкви в злобе и нарушении высшего закона любви, Христом заповеданной. В синодальном акте нарушения этого закона нет. Это, напротив, есть акт любви; акт призыва мужа Вашего к возврату в Церковь и верующих к молитве о нем. Пастырей Церкви поставляет Господь, а не сами они гордо, как Вы говорите, признали себя во главе ее. Носят бриллиантовые митры и звезды, но это в их служении не существенное. Оставались они пастырями, одеваясь и в рубище, гонимые и преследуемые, останутся таковыми и всегда, хотя бы их и хулили и какими бы презрительными словами не обзывали.

В заключение прошу прощения, что не сразу Вам ответил. Я ожидал пока пройдет первый острый порыв Вашего огорчения. Благослови Вас Господь и храни, и графа, мужа Вашего, помилуй!

Антоний, митрополит С. — Петербургский.

Через год после отлучения (1902 г.) Толстой написал легенду «Разрушение и восстановление ада». А потом в том же году еще более глумливое и кощунственное «Обращение к духовенству». На это «Обращение» откликнулся о. Иоанн Кронштадтский.

«Толстой думает, говорит и пишет на почве безбожия и полного отрицания того святого, что носит в себе печать богооткровенности. Гордость, самомнение, самообожение, презрение к Самому Богу и Церкви — вот его первооснова; другого основания у него нет. Перед нами софист и несведущий в истинах веры, не испытавший на себе спасительной веры Христовой, и легко может он отвлечь от истинной веры и ввести в пагубное неверие… Под живым впечатлением отлучения от Церкви он решился забросать ее, сколько можно, грязью, и все Священное Писание Ветхого и Нового Завета и искаженные события передает в насмешливом тоне, подрывая в читающих всякое уважение к Святому Писанию; над всем, что дорого для христианина, на что привык смотреть с детства с глубоким благоговением и любовью, как Слово Божие… он дерзко насмехается. Толстой переносит свои поругания на духовенство, на Церковь, на Священное Писание и на Самого Господа и говорит: «… была ли такая вредная книга в мире, наделавшая столько зла, как книга Ветхого и Нового Заветов». Это прямо относится к толстовским сочинениям, не было вреднее их. Ренаны, Бюхнеры, Шопенгауэры, Вольтеры — ничто в сравнении с нашим безбожным россиянином Толстым. Написанное Толстым в «Обращении» с точки зрения христианской — одно безумие» («Отец Кронштадтский и граф Лев Толстой». Изд. Джорданвилль, 1960).

Конкурировать в подобных выпадах против Церкви и ее последователей, в глумлении над святыней может только вождь пролетарской революции, который, кстати, сразу увидел в еретике Толстом «зеркало русской революции».

7 ноября 1910 г. в 7.10 игумен Варсонофий телеграфировал епископу Вениамину Калужскому: «Граф Толстой скончался… Умер без покаяния. Меня не пригласили». Когда старца Варсонофия корреспонденты просили об интервью по случаю смерти графа Толстого, он ответил: «Вот мое интервью: хотя он и Лев, но не мог разорвать кольца той цепи, которою сковал его сатана».

За долгую историю литературы ни одному писателю не удалось превзойти Л.Н. Толстого в способности изображать правду мира такой, какова она есть. Его произведения имеют величайшее значение, в их чувствуется непрейзойденное мастерство в передаче непреукрашенной действительности каждого дня жизни. Как реальны чувства и порывы Анны Карениной в ее искренней любви к Вронскому или достоинство и честь русских офицеров в «Войне и мире»!

Но опять же, стоит лишь вернуться к религиозно — философскому творчеству писателя, то в его эссе, пояснениях к Евангелию и трактатах прослеживается метание широкого мятежного ума, который ни в чем не может обрести покоя и остановить взор на чем бы то ни было. Идеалы Евангелия, с которыми столкнулся Толстой, манили его как огонь, а его неспособность жить по этим высоким принципам в конце концов поглотила все духовные и физические силы писателя. Подобно лососю, идущему на нерест, он всю жизнь шел против течения и в конце концов погиб от морального истощения.

Писатель буквально стремился следовать учению Иисуса, и это желание было столь сильным, что члены семьи его нередко поднимали ропот, поскольку это непосредственно затрагивало их интересы. Например, после прочтения евангельского призыва к богачу, Толстой хотел освободить своих крепостных крестьян, отказаться от авторских прав на издание, а имение передать крестьянской общине. Жене Софье Андреевне стоило величайшего труда убедить мужа в неприемлемости такого решения, да и то она была вынуждена нанять для охраны усадьбы отряд вооруженных чеченцев. Лев Николаевич продолжал ходить в крестьянской одежде, сам пахал плугом землю, плел лапти, отказался от охоты, мяса, яиц, вина и табака, не носил кожаных одежд. Составил себе «Правила по развитию нравственной силы воли, возвышенных чувств и устранению низменных». Тем не менее, он так и не смог достичь той самодисциплины, которую наметил себе. Не раз Толстой, не стыдясь, публично при гостях в торжественной форме давал обет супружеского воздержания и даже разделил спальни, но долго в этом обете продержаться не мог, из — за чего испытывал жгучий стыд перед близкими. (Софья Андреевна была беременна от супруга 16 раз.)

Свой последний роман «Воскресение» Толстой написал, собственно, в поддержку духоборов. Весь гонорар был передан на оплату их эмиграции в Канаду.

Толстовская философия непротивления злу насилием, которая сильно занимала писателя, а корнями уходила в Нагорную проповедь, оказала заметное влияние на Махатму Ганди, М. Лютера Кинга и других крупных политических деятелей. И все же поиски Толстым святости закончились разочарованием. Ему не удалось на практике осуществить то, о чем он проповедовал сам. Точно об этом написала его жена, Софья: «В нем мало истинной теплоты; его доброта исходит не из сердца, а из принципов». Она вспоминает, что Лева мог крестьянину, стиснув зубы, донести кадушку под огурцы, но ни разу за 32 года их супружеской жизни не поднес своему ребенку или ей стакана воды. Попытки страстного продвижения к совершенству не привели писателя к умиротворенности и покою. Он был горд даже в своем видимом смирении. Он отказался от Церкви, таинств, Причастия. Бросил вызов иерархическому ее устройству, забывая, что если кто — то, зная дорогу домой идет по ней пьяный, то этот путь не станет менее истинным и правильным из — за того, что человек, идущий домой, шатается из стороны в сторону.

До самой смерти его дневники и письма хранят возвращение писателя к печальной теме неудач, которая обнаруживает пропасть между идеалами Евангелия и личной его жизнью. Биограф Толстого А.Н. Уилсон отмечает, что писатель страдал от «фундаментальной богословской неспособности понять смысл Божественного воплощения; его религия полностью основывалась на законе, а не на благодати, была схемой улучшения человеческой природы, а не прозрения от Господа, спустившегося в падший мир». Отсюда и его большое отступление, как логическая завершенность — отрицание Его Воскресения из мертвых, которое свело на «нет» все христианство Толстого, ибо «если Христос не воскрес, то вера ваша тщетна».

Безблагодатная святость от того и безблагодатна, что строится на рационалистическом начале улучшения человеческой природы. Толстой как бы юридически обосновал и санкционировал такое «добро». Абсолютный кошмар коммунизма в том и заключается, что он хочет принудительной организации добра, хочет принудить к добродетели.

Все реакционные и революционные инквизиторы, начиная с Торквемадо и до Робеспьера и Дзержинского почитали себя носителями абсолютного добра (т. е. святости, но не Божественной). Они и убивали во имя добра, искренне считая это правильным решением.

Человек выше Субботы. Человек выше отвлеченного абстрактного добра. В этом и заключается благодатная святость, полностью полярная морали Толстого.

Историю возникновения экклезиологических ересей можно условно разделить на три периода. В первый период преобладали разделительные тенденции, когда образовались самостоятельные еретические общества, считавшие себя Церковью, а всех других — отпавшими от нее. (Этот процесс продолжается на Западе и сейчас.) На втором этапе в христианстве стали преобладать объединительные тенденции, где одно крыло этого движения призывало к внешнему объединению всех конфессий, игнорируя все разделяющие факторы, а другое крыло призывало к объединению на внутренней основе.

В начале XX века появилось учение о новой грядущей Вселенской Церкви, Церкви т. н. Третьего Завета и приближающейся эры Святого Духа. Это учение охватило в последней трети XX века ряд сектантских группировок. Даже некоторые из тех, кто официально называл себя «православными», стали заявлять о приближении «новой Пятидесятницы». Именно тогда ими было заявлено, что Церковь, основанная Христом, уже потеряла свое спасительное значение, а т. н. «Новая Церковь» — Богородичная — приняла преемство от «ветхой» для спасения своих чад.