Чтение онлайн

«Если он будет жить, — продолжала отчаянно думать Шарлотта, — я сделаю для него все. Ничто не будет для меня слишком трудным».

Она не смогла сделать его счастливым и чувствовала себя виноватой. Она всегда была сильнее его. Она могла бы помочь ему, понять его; ей следовало попытаться полюбить его как ребенка, если она не могла любить его как мужчину. Она должна была бы давать, давать ему все, что могла, до тех пор, пока у нее ничего не осталось бы. Шарлотта пыталась убедить себя, что он не может сейчас умереть, что сила, которую она чувствовала в себе: ее женская храбрость, ее врожденная житейская мудрость и смирение — все должно перейти от нее к больному, чтобы вырвать его из забытья силой ее собственной воли.

Сборщик тряпья обшарил своим крюком последний мусорный бак и торопливо пошел прочь. Фонарь в его левой руке бледно мерцал в первых проблесках розового рассвета. Нерешительно нарождалось апрельское утро.

Площадь Мобер просыпалась. Лучи восходящего солнца все ярче освещали облупившиеся фасады домов, и даже в этом убогом сплетении узких улиц наступал свой час торжества.

Мрачные дома, сдаваемые в аренду, и развалины вокруг места, предназначенного под новый бульвар, делали площадь Мобер одним из самых непривлекательных кварталов Парижа. Нищета катилась вниз с горы Сент-Женевьев, как зловонная река. Здесь обитали целые колонии бедноты. Безденежные студенты вперемешку с дешевыми проститутками жили в переполненных, плохо освещенных старых домах. Тут были бесплатные столовые, и район насквозь пропах бедностью и болезнями. Это было неподходящее место для ночных визитов. После девяти часов вечера его узкие улицы становились пристанищем головорезов и грабителей.

Те из важных персон, которых беспокоила эта клоака Парижа, где за луидор могли перерезать горло, были убеждены, что только новое строительство, прежде всего прокладка бульвара Сен-Жермен, может изменить положение вещей. Согласно планам барона Османа, весь этот квартал должен был превратиться в открытый просторный район, полный света и воздуха. Пока же добропорядочные люди избегали попадать сюда после наступления темноты.

Этим утром Ла-Моб, как называли этот район, проснулся не более грязным и не более ужасным, чем в любое другое утро. Армия бродяг выбралась наверх с берега реки к изношенным стойкам таверн, точно ко времени своей первой дневной выпивки. Консьержи вышли на ступеньки домов, рабочие быстро шли из предместий. К семи часам утра на площади Мобер уже обосновались уличные торговцы съестным, поношенной одеждой, водой, кружевами, цветочницы со своими корзинами и тысячи других уличных парижских торговцев, чьи резкие крики эхом отдавались в свежем апрельском воздухе.

Полдюжины детей, один оборваннее другого, оглядываясь, высыпали на дорогу. Скоро они облюбовали торговку яблоками, втаскивавшую свой товар на пригорок, и бросились за ней.

— Яблоки! Дешевые яблоки! Полезные яблоки!

— Пожар! — крикнул один из мальчишек за ее спиной.

Женщина повернулась так стремительно, как только позволяла ей солидная комплекция. Мальчишки мгновенно напали на яблоки и начали набивать ими карманы.

— О, негодяи! — вопила женщина. — Негодные бездельники! Вы все плохо кончите! — грозила она кулаком вслед убегающим фигуркам.

Мальчишки снова собрались на дороге и решили пойти дальше, к строительным площадкам, где шли работы по реконструкции улицы Монж. Именно здесь все мальчишки района проводили большую часть своего времени.

Ребята полезли, словно идущее в атаку войско, по крутым переулкам, поднимающимся вверх по склону горы Сент-Женевьев, и выбрались на никому не принадлежащую землю в конце улицы Экль. Они побежали вдоль улицы Буланже, где несколько партий землекопов натужно работали в огромных котлованах глубиной в двадцать пять футов под руководством своего мастера, чистокровного парижанина по имени Симон, известного своими крепкими выражениями.

— А ну катитесь отсюда, — прорычал мастер, увидев, что шестеро мальчишек уселись в ряд на краю котлована.

Мальчишки не очень охотно удалились.

— Проклятые мальчишки, всегда болтаются вокруг площадки, — проворчал мастер. — Стоит позволить им стащить хоть какую-нибудь пустяковину, я выхожу из себя, — погрозил он ребятам кулаком. — Погодите, маленькие паразиты. Дайте мне поймать хотя бы одного из вас. Я похороню его заживо.

— Если бы он только знал о монете, — тяжело дыша, сказал один из мальчишек.

— Смотри, не говори ему, — пригрозил старший из них. — Ты поклялся держать это в тайне, Пти Ренар.

— Само собой!

— Покажи нам монету еще раз, — попросил третий, крошечный, похожий на воробья малыш, жалкий вид которого усугубляла его хромота.

Старший мальчик раскрыл ладонь и показал истертую монету из какого-то тяжелого металла, на которой были видны блеклые очертания чьего-то профиля и неразборчивая надпись. Ребята нашли ее накануне в куче земли из котлована.

— Я говорю вам, это медаль.

— Нет, монета, — сказал другой.

— Убирайтесь прочь, пострелята, — закричал мастер.

Дети мгновенно разбежались.

Мастер Симон посмотрел на куски камня, сдвинутые накануне, вытащил из своего кармана черепок, обнаруженный несколько дней назад в куче мусора, и подверг его внимательному изучению. Такие предметы попадались уже не в первый раз, к восторгу странного пожилого господина, живущего поблизости, на улице кардинала Лемуана. Старый профессор собирал подобные находки и хорошо платил за них. Он был уверен в том, что там, где прокладывалась новая дорога, когда-то был древний театр, но никто не обращал внимания на его слова. Профессор утверждал, что где-то здесь была арена древней Лютеции. Место, где рыли котлованы, говорил он, несколько веков назад было известно как «огороженная арена». Люди смеялись над стариком и его театрами. Ведь если бы здесь, полагали они, когда-то был старинный театр, они знали бы об этом.

Симон задумчиво посмотрел на черепок и пожал плечами. Затем он вернулся к котловану и начал покрикивать на рабочих, которые пытались сдвинуть рычагом огромный камень. Люди толкали и тащили, цветисто ругаясь каждый на своем собственном языке. Симон бросился туда, где они столпились, и выкрикнул что-то ободряющее.

Люди снова взялись за работу.

— Давай, — крикнул Симон.

Когда камень сдвинулся, раздался общий возглас. Один из итальянских рабочих стряхнул мягкую землю со своей кирки. Внезапно он остановился, держа кирку на весу, и побледнел. Затем, испуганно выругавшись по-итальянски, выронил кирку и убежал.

Симон подошел ближе, остальные столпились позади него на почтительном расстоянии. Под землей, сдвинутой ударом кирки, был скелет человеческой руки. Итальянцы смотрели на него, ругаясь и крестясь.

— Пропустите меня, — сказал Симон. Он наклонился. «Этот парень умер уже очень давно», — подумал он про себя, когда осмотрел кости.

— Давайте, ребята, — обратился он к рабочим, — откопаем его целиком и посмотрим на его лицо. Не бойтесь, он не съест вас.

Он подобрал кирку, остальные стали помогать ему.

— Осторожно, не сломайте. Еще немного, и мы вытащим его целиком.

Через четверть часа перед ними лежал полный скелет. Голова была отделена от тела и лежала в футе или двух в стороне. На костях еще держался наполовину прикрытый комком земли кусок ткани, которая когда-то была красной. Когда ее тронули, она рассыпалась в пыль. Рядом один из итальянцев нашел какие-то монеты и радостно размахивал ими.

Находка привлекла прохожих и зевак, в первую очередь мальчишек. Симон, схватив куртку, сказал, что идет за профессором. Старик немедленно пришел. Он сгорал от нетерпения — даже забыл снять свой ночной колпак.