Чтение онлайн

Стивен Толбот любил грандиозные приемы, которыми славился Толбот-хауз. Несмотря на свои девять лет, он принимал очень серьезный вид, когда мать представляла его гостям. Ему не дозволяли оставаться с ними больше часа, и Стивен, возмущенный этим, старался использовать свое время как можно лучше. Он прохаживался в толпе приглашенных, обходя стороной дам, которые непременно желали тискать его и ерошить ему волосы. Его тянуло к мужчинам; он любил аромат одеколона и сигар. Скоро Стивен стал понимать, что громкий, сердечный смех – нередко примета мужчин, чем-то обиженных или уязвленных и старающихся сохранить жизнерадостный вид, а вот те, кто уверен в своей силе и могуществе, говорят тихо, непринужденно, но их голоса всегда звучат весомо. Такие мужчины напоминали Стивену отца.

Когда мать объявила, что из-за болезни Франклина отменяет прием в честь Дня Благодарения, Стивен злился несколько дней. Но никто ничего не заподозрил. Стивен научился мастерски скрывать свои чувства. От чучел зверей, которые он злобно распарывал ножницами, чтобы выместить гнев, он побыстрее старался избавиться, как только порыв ярости ослабевал.

Сидя за обеденным столом рядом с матерью, Стивен обиженно поглядывал на своего дядю. Он знал все о ссоре между Розой и Франклином, знал, что мать вызвала полицейских, чтобы прекратить забастовку, а дядя пытался их остановить. Стивен никогда не испытывал привязанности к дяде, про себя он считал его слюнтяем и не мог понять, почему мать души в нем не чает. Как может она не замечать, что это за человек? Стивен терзался этим вопросом, пока не пришел к неизбежному ответу: люди не желают отказываться от своих иллюзий. В его глазах это было слабостью, о ней нужно помнить, по возможности использовать, но ее необходимо всегда остерегаться.

Стивен обедал молча, прислушиваясь к попыткам матери и Франклина поддержать разговор. Он знал, что пока он не уйдет, они не скажут друг другу ничего, что хотели бы сказать. Стивен запихнул в рот остатки тыквенного пирога, допил свое молоко и, извинившись, встал из-за стола. Он улыбнулся и сказал, что идет в свою комнату. Ему, разумеется, поверили.

– Роза!

– Франклин!

Они посмотрели друг на друга и смущенно рассмеялись.

– Начни ты первая, – сказал Франклин.

Роза перевела дух. Она готовилась к этому разговору много дней, теперь же слова вылетели у нее из головы.

– Я хотела бы сказать, что прошу у тебя прощения, – выпалила она наконец. – За то, что с тобой случилось… и за все.

– Все это уже в прошлом, – произнес Франклин. – Тогда ты сделала то, что считала нужным. Все произошло не по нашей воле…

Роза облегченно вздохнула. Она никогда не умела оправдываться. Особенно когда знала, что права. Она с готовностью приняла оливковую ветвь, которую протягивал ей Франклин.

– Тебе пора вернуться, Франклин. Ты нужен мне.

– Не могу, Роза. У меня другие планы. – Он чуть помедлил. – Я поступил в морскую пехоту.

Роза поставила чашку с кофе на блюдечко, отчетливо услышав мелодичный звон тонкого фарфора. «Этого не может быть».

– В морскую пехоту?

– Я отправляюсь на войну в Европу. Мой корабль отплывает через три дня.

«Только не теряй голову. Он наверняка решит уехать, если ты сорвешься…»

– Тебе не кажется, что ты мог бы сначала обсудить это со мной? – спросила Роза очень спокойным голосом.

– Нет. Это решение должен был принять я сам. А не ты и не кто-нибудь другой.

– Не думаю, что Монк имеет к этому какое-нибудь отношение. Я слышала, он уезжает в Европу.

– Нет, он здесь ни при чем. Он даже отговаривал меня ехать.

– Без особого успеха, – язвительно заметила Роза. Франклин поднялся.

– Я не хочу препираться с тобой, Роза. Я должен выполнить свой долг перед родиной… и перед самим собой. Я надеялся, что ты сможешь это понять.

Роза не смогла удержаться:

– А как же твой долг передо мной? Перед компанией? Как же все, что я сделала ради твоего участия в ней?

– После того, что произошло, я ничего не должен ни тебе, ни компании.

Впервые за всю жизнь Роза почувствовала, что здесь она ничего не может изменить. За три дня ничего не изменишь. Давить на Франклина значило бы еще дальше отталкивать его от себя, а может быть, и потерять его навсегда.

– Для меня это ужасный удар, – проговорила она наконец.

– Я делаю это не для того, чтобы причинить тебе боль, Роза.

Она оглянулась, слабо улыбаясь Франклину.

– Конечно, именно для этого. У тебя и быть не могло другой причины.

Всю ночь Роза не могла сомкнуть глаз. Она призывала на помощь один довод за другим, но отвергала каждый из них. К рассвету ей стало ясно, что остается одна-единственная надежда. Она взяла телефон и набрала номер Монка Мак-Куина.

– Я звоню тебе не для того, чтобы начинать ссору, – заговорила она, как только услышала на другом конце провода сонный голос. – Франклин сказал мне, что он поступил в армию и… что ты ни при чем. Прошу тебя, Монк, пообещай мне только одно: что ты привезешь его обратно живым и невредимым.

– Роза…

– Обещай мне, Монк!

– Конечно, обещаю.

Связь прервалась. Роза оттолкнула телефон и встала у окна, всматриваясь в великолепие осеннего рассвета. Потом в окно проникли лучи солнца и согрели слезы на ее лице.

«Теперь все зависит от меня. Опять. Делать то, что нужно делать. Одной».

Стивен Толбот мирно спал в своей детской. Освещенный изнутри глобус отбрасывал тени на его лицо. Подслушав разговор между матерью и дядей, он отправился в постель очень довольным. Франклин был одним из двух взрослых, над которыми Стивен должен был одержать верх, чтобы получить то, что оставил ему отец. Он не знал, как сможет это осуществить, но вдруг понял, что, возможно, ему ничего не надо будет для этого делать. Он уже был достаточно взрослым, чтобы понять: когда мужчины уходят на войну, их часто ранят. А иногда они не возвращаются совсем…

Он видел солнце, желтый огненный диск на фоне темно-красной завесы, даже сквозь сомкнутые веки. Жар давил невидимой тяжестью, проникая сквозь кожу, пропитывая все тело до костей, прежде чем уйти в глинистую почву. Он вдыхал полной грудью пьянящий аромат желтых цветов горчицы, синих васильков и алых маков. Запах примятых цветов под ним смешивался с пряным духом нагретой солнцем весенней травы, усиливаясь от зноя, переполняя его и унося куда-то вдаль вместе с пением цикад, сверчков и кузнечиков, звучащим согласно, словно симфония. Голова его откинулась набок, губы тронула невольная блаженная улыбка.

Франклин Джефферсон открыл глаза и приложил руку, чтобы защитить их от солнца. Но солнца не было. Лишь мрачные свинцово-серые тучи клубились в утреннем небе, предвещая очередную грозу.

Франклин перевернулся на другой бок, тяжело охнув: фляга, сумка с противогазом и скатанная шинель за спиной больно вдавились в тело. Он лежал не на луговых травах, а в грязи глубокой, вырытой под углом траншеи. Запах исходил не от цветов, а от мокрых, продрогших тел усталых и голодных солдат, что лежали, приникнув к твердой утоптанной земле, сгорбленные, не выпуская своих штыков из судорожно сведенных пальцев с побелевшими суставами.