Чтение онлайн

Он задумался, заглянул ей в глаза:

— Стефани, конечно, я понимаю, я не единственный, кто за тобой ухаживает, само собой, у меня полно соперников, вообще полно мужчин, которые хотят разделить с тобой жизнь. Но все-таки этими цветами я хотел спросить тебя, есть ли у меня шанс, ну хоть самый маленький?

Тут Стефани вспомнила о невеселых прогнозах врачей, о той тревоге, которая охватывала ее каждое утро, когда она входила в палату к еле живому Карлу… В горле запершило, и она разрыдалась.

Озадаченный Рафаэль ерзал на кушетке, бормотал: «Стефани, Стефани…» — не зная, что предпринять, чтобы остановить этот поток слез. Он неуклюже обхватил ее рукой за плечи, надеясь, что она захочет прислониться к нему. И пока она рыдала, он улыбался: он впервые почувствовал ее запах и словно захмелел. Тем временем Стефани, уткнувшись в его грудь, обнаружила, что у парня невероятно нежная кожа, к тому же от других санитаров несло куревом, а от Рафаэля исходил пьянящий ореховый аромат. Смутившись, она отстранилась. Чтобы привести мысли в порядок, она подумала об операциях, которые планирует профессор Бельфор, представила себе, как она будет помогать Карлу встать, сделать первые шаги… Она встряхнула головой и взглянула своему поклоннику в глаза:

— Забудь меня.

— Я тебе совсем не нравлюсь?

— У нас ничего не получится, Рафаэль, слышишь? Ничего.

Перешагнув порог 221-й, она расстегнула верхние пуговицы халата, взглянула на Карла и заметила, что он побледнел и выглядит изможденным. Как и прежде, он ни на что не жаловался. Она быстрым движением сунула руку под простыню, чтобы сменить ему судно, и едва узнала его бедра и колени, настолько они исхудали. Только бы профессор Бельфор поскорей приступил к своим решающим операциям…

— Кстати, Стефани, вы давно не рассказывали мне о Ральфе…

— С ним покончено.

— Ну и хорошо, все равно он кретин. И кто ваш новый друг?

Стефани хотелось заорать: «Да вы же, идиот, я люблю только вас, никто мне не нужен, кроме вас», но она чувствовала, что это не вяжется с их отношениями, что он считает ее независимой, счастливой, обворожительной. И она ответила:

— Рафаэль.

— Повезло же этому Рафаэлю! Он хоть понимает это?

Стефани вспомнила недавнюю сцену и подтвердила:

— Да, понимает.

Карл выслушал эту новость и сделал свои выводы:

— Очень хорошо. Тогда пообещайте мне одну вещь, Стефани… Вы ведь мне не откажете?

— Нет.

— Наклонитесь поближе, эту просьбу я могу только прошептать вам на ухо, а заодно еще раз вдохну ваш аромат.

Стефани склонилась к обметанным губам Карла и внимательно выслушала его шепот. Едва он закончил, она воскликнула:

— Нет! Я не хочу! И не говорите мне об этом!

Но он настаивал. Она приблизила ухо к его губам и через некоторое время, со слезами на глазах, согласилась.

Бригада врачей начала решающую операцию. Стефани шагала взад-вперед перед дверями операционной и молилась, чтобы все обошлось, хотя и не слишком верила в успех. Вышел, потирая руки, профессор Бельфор, вид у него был довольный. Стефани обрадовалась этому знаку, дававшему ей повод надеяться.

Через четыре дня состояние Карла ухудшилось. Ночью он впал в кому, и к утру пятого дня врачи стали сомневаться, что его удастся вытащить. Стефани сжала зубы, запрятала подальше свое горе и вместе с другими медиками пыталась отогнать смерть, бродившую у дверей 221-й палаты.

К вечеру ее отправили с поручением в дальний корпус на другом конце парка.

Над головой сияло голубое весеннее небо, прохладное и безоблачное. Свежий воздух наполнил легкие. Птицы щебетали так, словно сообщали какую-то радостную весть.

Пробили часы на колокольне.

К Стефани возвратилась робкая надежда; она ускорила шаг, чтобы побыстрее вернуться в отделение реанимации.

Открыв дверь операционного блока, она почувствовала: что-то случилось.

В конце коридора хлопала дверь его палаты, сновали врачи.

Она побежала, шагнула внутрь.

Карл только что умер.

Она оперлась о стену и тихо сползла на пол. Так она сидела на корточках, молча, без единого стона или всхлипа, только глаза наполнялись слезами.

Остальные смотрели на нее неодобрительно: медикам не полагается давать волю эмоциям или надо искать другую работу.

В полном ступоре она вдруг вспомнила о том, что Карл говорил ей на ухо: она же обещала!

Стефани вскочила, быстрым шагом миновала коридор, на ходу вытирая глаза, спустилась на первый этаж в отделение скорой помощи и направилась к Рафаэлю, который курил вместе с другими санитарами.

— У тебя когда смена кончается?

— Через десять минут.

— Тогда давай выйдем вместе. И поехали к тебе.

Он обалдел и не знал, что ответить. Его замешательство ее обескуражило, но она настаивала:

— Сейчас или никогда!

— Конечно сейчас! — воскликнул Рафаэль, выбрасывая сигарету.

Он взял ее за руку, и они спустились в раздевалку. По дороге она почувствовала, что должна объяснить все это:

— Знаешь, я пришла за тобой, потому что… потому что…

— Я понял. Ты выздоровела?

— Точно. Я выздоровела.

Через час после смерти Карла Стефани, выполняя свое обещание, была в постели с Рафаэлем. Она предавалась любви безоглядно и раскованно. Рафаэль даже не заметил, что она девственница. И когда юноша обнимал ее, она обхватывала ногами бедра Рафаэля, но ее слова «я тебя люблю» были обращены только к Карлу.

— Чтобы я читал романы? Да никогда!

Он жил в окружении тысяч книг, под которыми прогибались стеллажи, загромождавшие стены его темной квартиры с полу до потолка, и приходил в негодование при мысли, что кто-то мог подумать, будто он способен убивать время на чтение романов.

— Факты, только факты! Факты и их осмысление. Пока не исчерпана реальность, я ни единой секунды не потрачу на вымышленный мир.

К нему мало кто был вхож, поскольку Морис Плиссон не любил принимать гостей. Меж тем, когда время от времени кто-либо из учеников проявлял подлинную страсть к его предмету, Плиссон в конце учебного года даровал ему в качестве вознаграждения особую милость — возможность провести с преподавателем часок за кружкой пива со скудной закуской — угощение выставлялось на низком круглом столике в гостиной. И всякий раз пораженный обстановкой ученик, понурившись, сдвинув коленки, обегал взглядом ряды книг, убеждаясь в том, что все заполонили эссе, исследования, биографии, энциклопедии и не осталось даже щели, куда могла бы втиснуться беллетристика.