Чтение онлайн

А вы ведь не похожи на хиппи. Он засмеялся. И тут выражение его лица изменилось. Я умею читать по лицам здешних жителей, и я решила, что он думает: Вот оно, приключение. Он нащупал нерв того, что некогда было контркультурой – в трех левацки настроенных дамочках. Поэтому в лице просматривалось что-то приятное. Но все равно взгляд был хитрый – так глядят мужья из пригорода, оказавшиеся в Нью-Йорке.

Я бы с удовольствием встретился с вами снова, сказал он Сьюзен.

Да? Ну, приходите послезавтра на ужин. Дома будут только двое из моих детей. Надо же вам хоть раз нормально поесть в Нью-Йорке.

Двое детей? Он задумался. Спасибо, сказал он. Приду непременно.

Энн буркнула: Она несносна. Опять за старое.

Да со Сьюзен все в порядке, сказала я. Она в своем репертуаре. Это даже хорошо.

Нам еще долго ехать, сказала Энн.

И тут мы въехали в туннель перед Центральным вокзалом.

Мы очень сердиты, объясняла Сьюзен своему новому знакомцу. Мы злимся на нашу подругу Селену за то, что она умирает. А все потому, что мы хотим, чтобы она была с нами, когда будем умирать мы. Нам всем нужна мать, настоящая или та, кто ее заменит, которая бы поправила напоследок подушку, и мы очень рассчитывали, что этим человеком будет она.

Я понимаю, о чем вы, сказал он. Вы хотите, чтобы кто-то был рядом. Чтобы кто-то вокруг вас хлопотал.

Примерно так. Правда, Фейт?

Я всегда с заминкой переключаюсь, когда она обращается ко мне так, как принято при посторонних. Я согласилась: Да.

Поезд резко затормозил – старое со скрежетом притиралось к новому.

Правда. Неправда. Кому до этого дело? сказала Энн. Не нужно было ей умирать. Она действительно все испортила.

Ох, Энни, сказала я.

Заткнитесь, ладно? Обе заткнитесь, сказала Энн и чуть не переломала нам ноги, так резко она вскочила и вышла из вагона.

Тогда Сьюзен, как гостеприимная жительница Нью-Йорка, стала рассказывать этому мужчине про все наши неприятности – про то, какой ошибкой было строительство Всемирного торгового центра, про автостраду Вестуэй, про то, как рушится Южный Бронкс, про беспорядки в Уильямсберге. Она поехала с ним вместе вверх по эскалатору, продолжая беседу, которая могла перейти в дружбу на вечер и, возможно, в счастливую ночь.

Дома Энтони, мой младший сын, сказал: Привет! Только что звонил Ричард. Он в Париже. Вынужден был звонить за наш счет.

За наш счет? Из Парижа?

Он заметил, какая я расстроенная, заварил мне травяной чай – из тех, что его приятели пьют, чтобы обуздывать свою буйную натуру. Он искренне хочет, чтобы мои и так неплохое здоровье и психика стали еще лучше. Его друзья дали мне книжку, в которой написано, что человек, если будет питаться правильно, сможет жить вечно. Он хочет, чтобы я попробовала. А еще он убежден, что человечеству, красивому и умному, придет конец на его веку.

Около половины двенадцатого он отправился наслаждаться ночной жизнью – так, как это видится восемнадцатилетним.

В три часа ночи он застал меня за мытьем полов и мелким ремонтом.

Еще чайку, мам? спросил он. Сел посидеть со мной. Фейт, я понимаю, ты чувствуешь себя ужасно. Но как так получилось, что Селена ничего не знала про Эбби?

Энтони, да я и про тебя ни черта не знаю.

Да ладно, это же и слепому было видно. Я был совсем маленький и то понимал. Клянусь, мам.

Слушай, Тонто. В принципе с Эбби ничего плохого не было. Ей-ей. Ты просто еще не понимаешь, как время может подействовать на человека.

Ну вот, началось, какая добренькая – все так распрекрасно-классно-отлично-восхитительно. Ты еще скажи, что все люди такие славные, и мир такой замечательный, и никакой «Юнион карбид» [47] его не взорвет.

Я никогда ни на что такое не надеялась. И почему после такого грустного дня Тонто в три часа ночи доставал меня бедствиями вселенского масштаба?

На следующий день вечером позвонил из Северной Каролины Макс. Как Селена? спросил он. Я прилечу, сказал он. У меня рано утром встреча, а потом я отменяю все и лечу.

В семь утра позвонила Энни. Я едва успела зубы почистить. Тяжко это было, сказала она. Всё вместе. Я не про Селену. Я про всех нас. В поезде. Вы мне показались каким-то ненастоящими.

Ненастоящими? А что настоящее? Слушай, может, зайдешь позавтракать? Мне уходить в десятом часу. У меня свежий ржаной хлеб есть.

Нет, сказала она. О Господи, нет! Нет!

Помню глаза Энн и шляпку, которая была на ней в тот день, когда мы впервые встретились. Наши дети с воем вылезли на еще нетвердых ножках из песочницы. Мы подхватили их на руки. И, глядя поверх присыпанных песком головок, улыбнулись друг другу. Думаю, тогда и закрепилась связь, никак не менее значимая, чем клятвы, что связали нас с мужьями, с которыми мы уже расстались. Взгляд назад – а его многие недооценивают, – пожалуй, не менее важен, чем предвиденье, поскольку он опирается на некоторые факты.

Тем временем мир Энтони – несчастный, суженный, беззащитный – все крутится и крутится. Жизнь и смерть прикреплены к его поверхности, там, где он не такой жесткий.

Он правильно сделал, что обратил мое внимание на страдания и опасности в этом мире. Он правильно сделал, что стал теребить мою совесть, зная, что я чувствую себя за все в ответе. Но я правильно сделала, что сочинила для друзей и наших детей этот отчет про смерть и про отношения, которые мы поддерживаем всю жизнь.

Однажды в Бронксе сидели на крыльце две девчушки, звали их Рути и Эди. Они разговаривали о том, какие они, мальчишки. И поэтому старательно натягивали юбки на коленки. Шайка мальчишек, живших через улицу, каждую субботу днем не менее получаса носилась за девчонками, задирая им юбки. Им нужно было разглядеть, какого у них цвета трусики, чтобы потом орать у кондитерской: У Эди розовые трусики!

Рути сказала, ей все равно нравится играть с этими мальчишками. С ними интереснее. Эди сказала, что терпеть не может с ними играть. Они дерутся и задирают юбки. Рути согласилась. Плохо, что они так делают. Но, сказала она, они так здорово носятся по кварталу, бегают наперегонки, играют на углу в войнушку. Эди сказала, и не так уж это и здорово.

Рути сказала: А еще, Эди, была бы ты мальчиком, могла бы стать солдатом.

И что? Что в этом такого хорошего?

Ну, тогда можно защищать свою страну.

Эди сказала: А я не хочу.

Как? Эди! Рути любила читать, и больше всего ей нравилось читать про всяких смельчаков – например, про Роланда [48] , как он трубил в рог в Ронсевальском ущелье. Ее отец тоже когда-то был смельчаком, и это часто обсуждалось за ужином. Иногда он и сам скромно признавался: Да, я, пожалуй, был тогда смелым парнем. И твоя мама тоже, добавлял он. И тогда мать Рути ставила перед ним крутое яйцо – так, чтобы он мог его разглядеть. Читая про Роланда, Рути поняла: надо быть смелым, чтобы твоя родина не погибла. Она чуть не заплакала от жалости, когда подумала про Эди и Соединенные Штаты Америки.